статьи и рассказыПерсональный блог семьи Ковалёвых

ОМЕЛКО НАДЕЖДА ТИМОФЕЕВНА

«НОСТАЛЬГИЯ» – первая книга рассказов, основанных на реальных событиях собственной жизни, г. Красноярск, 2008 г.

ОТ АВТОРА

Я родилась 19 августа 1950 года в посёлке Малая Сыя, Ширинского района, Хакасской автономной области. Девичья фамилия – Лысенко. Фамилия мамы – Ланина. Это я уточняю для земляков, которые, возможно, прочтут мою книжку.
Наверное, «НОСТАЛЬГИЯ» – самое точное название для этой книжки. Пришло время вспомнить. С грустью и радостью. С удивлением и бесстрастно.
20-ый век с его революциями, войнами и «строительством коммунизма» поломал много жизней, не обойдя и мою родову. Превратности судеб моих родителей достойны повести или даже романа, но я не хочу облекать всё в оболочку выдумки, предпочитая всему правдивость рассказа.
В 2003 году несколько этих автобиографических историй было опубликовано в газете «Вечерний Красноярск», а в 2007 году – в альманахе «Часовенка». Рассказ «Песня» я унесла на краевое радио Нине Константиновне Разумовской – ведущей многих музыкальных программ, без особой надежды, что она заинтересуется. Но она перезвонила. И рассказ, дополненный музыкально, прозвучал в эфире в исполнении актрисы Красноярского театра Музыкальной Комедии Валентины Литвиной. А вот «Железную тётку» столбисты взяли на свой сайт в Интернете, сочтя меня своей! И я благодарна тем людям, которые с улыбкой называют меня так после его прочтения.
В книжку вошли и ранее не публиковавшиеся рассказы. Она для тех, кто родом из 20-го века. Думаю, что ностальгия тем временам знакома не только мне, ведь там осталась молодость. А кто-нибудь из сегодняшнего молодого поколения, надеюсь, поспешит задать вопросы своим родителям, дедушкам и бабушкам об их жизни, пока ещё эти вопросы есть кому задать…

Надежда ОМЕЛКО

БАНЬКА

Осенью 1993 года я приехала в гости к отцу. Жил он один в стареньком доме. Дом ветшал и разрушался. Окрашенные голубой краской подоконники потемнели и облупились, убогость прикрывали белые задергушки. Старый сундук, хранивший постельное и нательное бельё, стоял на привычном месте, залитый беспечно сияющим солнечным светом. Пол отец не мыл, а лишь подметал, так как ходил по дому, не разуваясь. Но, не смотря ни на что, дом всё же выглядел радостно, потому что был когда-то удачно выстроен и смотрел окнами на солнце.
Я по-детски радовалась встрече. Отец не любил писать писем, а по телефону не слышал меня из-за давней фронтовой контузии, потому поговорить издалека не получалось. Да и человеком он был немногословным. Зато при встрече моим новостям и вопросам не было конца! Между разговорами я принялась подбеливать печь, мыть пол, приводить в порядок посуду, начав с закопчённого чайника на плите. Но отец как-то грустно попросил меня не хлопотать на кухне, так как питаться он уже ходил в новый дом, отстроенный на нашей же усадьбе, где жила семья моего брата. Невестка готовила еду, и обижать её отец не хотел. После смерти мамы и с возрастом, он уже зависел от них. Это было по-человечески понятно, но у меня почему-то больно сжалось сердце.
Новый дом они строили вместе, один только проект года два чертили. Получился он компактным, двухэтажным, с печным и бойлерным отоплением, а окна веранды украшали цветные витражи, привлекая к дому внимание прохожих. Но наш старый, родительский дом мне было нестерпимо жаль. Жаль и отца, который старался никому не быть в тягость.
Иван был весь в него – мастер на все руки. Выделывал шкурки, мастерил сёдла, занимался выжиганием и резьбой по дереву, разбирался в любой технике, держал коней, охотился… Брался за множество дел, которых хватило бы не на одну жизнь. Новый дом требовал доделок и отделок. Огород – неотложных осенних работ. Кроме того, уже наступила пора брусники и орехов. Сруб новой бани тоже ждал рук и времени, а старая основательно прогнила – сквозь стены виднелась улица. Я с тревогой думала о приближающейся зиме. Как отец будет тут?.. Старый и больной. До общественной бани или пятиэтажек с благами цивилизации у родственников ему зимой просто не дойти.
Брат сердился. Но я понимала, что новой бани к зиме явно не будет. Потому решила делать «ремонт» собственными силами. Ради отца. Как уж смогу.
Сгнившие доски двойных стен, которые были когда-то наполнены опилками, не держали гвоздей. Мне с трудом удалось мало-мало заделать наружную сторону новыми досками, «конфискованными» у брата. Пустотелую внутренность я плотно набила старыми половиками, ковриками и тряпками, а изнутри закрыла стену клеёнками.
Ничего, жар на одну помывку удержит. Отец суетился рядом, более всего радуясь тому, что избежал собственного конфликта с сыном, а дочка что, она сделала по-своему, да и уедет, какой с неё спрос?..
Наступила зима. Я посылала в Абазу посылки с разными разностями, которые в изобилии появились на полках городских магазинов. Спешила порадовать и удивить отца.
А двадцать восьмого января его не стало. Хватились, когда не пришёл к обеду…
Той же зимой мне приснился сон, будто отец пьёт чай «Пиквик», что в бумажных пакетиках на ниточке, какие раньше были только в «Аэрофлоте». Пьёт и хвалит, как это удобно. И почему этого раньше не было вдоволь?
Купив в магазине такого чая, я отослала всем родным и близким бандероли, чтобы помянули моего отца, Лысенко Тимофея Егоровича, который пережил раскулачивание и ссылку семьи, прошёл фронтами Великой Отечественной Войны, вырастил пятерых детей, мечтал стать художником, но всю жизнь ради нас проработал в шахте. Прожил тяжёлую жизнь, последними радостями которой были удобные пакетики с чаем, солнечные окна старого дома и тепло баньки, ненадолго сохранённое дочкой.

РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ

Дороги свежая щебёнка.
Ворота в землю – насыпь выше.
Отцом сработаны. Девчонкой
Была я ростом их пониже.
И вот стою, глотая слёзы,
Гляжу поверх на двор заросший,
На чистотел, на пень берёзы…
И не могу взглянуть попроще
На дома ставни голубые,
На дверь, уложенную косо,
Где папа с мамой молодые,
Где есть на почте знак вопроса.
Под крышей дверца на вертушке,
А там, за нею, детство наше.
Как жаль, что уж никто «Надюша,
Как ты живёшь?» здесь мне не скажет.
Снести бы, брат… Сажать картошку,
Чтоб сердце так вот не болело.
Пора уйти. Ещё немножко.
Душа моя здесь поседела…

ВЕЛОСИПЕД

Сын просил велосипед! Уговоры не помогали – пришлось уступить. Выбор пал на «Каму» красного цвета. Что такое велосипед для мальчишки двенадцати лет? Это возможность путешествовать в такие места, которые и не снились родителям, когда они трудятся себе на работе день-деньской, а сын обещает нарезать круги лишь вокруг дома.
О дальних путешествиях я догадалась по колёсам, уж очень быстро камеры в них пришли в негодность. После неоднократного ремонта их пришлось заменить каучуком. Но это туристу не мешало!
Однажды, не выдержав, Стёпа хвалится мне: «Мам, а я сегодня наравне с иномаркой мчался с горы! Мне водитель рукой махал».
Интересуюсь: «С какой такой горы?» Выясняется, что это гора от Медицинской академии вниз, к улице Дубенского. А живём мы в микрорайоне Северном. Какое движение транспорта на той горе, да и до неё – я тоже в курсе. Но путешествия, не смотря на разъяснения и наказания, продолжаются, ведь на дворе каникулы, а под ногами педали! То уезжает на озёра за микрорайон Солнечный, то с ватагой таких же пацанов ест ягоду в чужих садах-огородах, хотя полно своей, то лазит по мусорным свалкам в поисках материалов для постройки шалаша, который они секретно именуют штабом.
Как-то по весне принёс домой четыре дохлых черепахи, в полной уверенности, что они в зимней спячке. Черепах они благополучно обследовали вдвоём с племянницей Оксаной – студенткой первого курса факультета ветеринарии Красноярского Аграрного университета. После чего эксперты, в тайне от меня, устроили их «досыпать» на балконе. Обнаружила я «жильцов» через пару дней по характерному запаху и сырости под ними. Вечером, дождавшись возвращения молодёжи домой, я объявила, что сейчас для них в моём исполнении прозвучит песня, что, надеюсь, никак не отразится на их аппетите! И запела: «Четыре трупа на балконе – такой сегодня был пейзаж!..» Оксана со Стёпой наперегонки бросились к рассекреченной коробке! Огорчению не было конца. Но пообещать им увеличения количества домашней живности, помимо кошек Мэри и Сильвы, а также кота Симбы, я так и не решилась…
После окончания Университета, ветеринарным врачом Оксана, увы, не работает, хотя к пятому курсу, помимо беззаветной любви к животным, её всё же научили кое-чему!
А «Каму», к моему счастью, мы продали за бесценок соседскому мальчишке, когда Стёпины колени при езде торчали уже выше руля!

ПОБЕДИТЕЛЬ

Лохматая голова просунулась в приоткрытую дверь комнаты: – А можно мне Надю или Тому?
Увидев незнакомца и решив, что это, видимо, Томин приятель, я шёпотом ответила: – А Тома спит.
- А Вы Надя?
- Ну да, Надя.
- Знаете, Надя, а я Тому тоже всё равно не знаю; так, сказал два имени наугад.
Мои брови удивлённо поползли вверх: – Ну и чего же нужно, если не секрет?
- Да нет, не секрет. Надя, займи мне два рубля, пожалуйста, – переходя на «ты», выложил парень. На меня близоруко и доверчиво смотрели большие серые глаза. Казалось, что такие глаза не умеют врать.
- А почему всего лишь два, а не десять, например? – уклонилась я и, пожав плечами, понемногу просочилась мимо нежданного гостя на общежитскую кухню, где девчонки готовили себе ужин. Парень, в сопровождении вахтёрши тёти Тони, пробирался следом.
На кухне мнения разделились: – Ну, займи, займи этому проходимцу денег. Он ведь уйдёт и с концами.
И противоположное: – Подумаешь, два рубля. Зато проверим человеческую порядочность – за твой, Надюха, счёт!
Я уже понимала, что, кажется, попадаю под обаяние этого авантюриста, но ещё колебалась. Тогда обладатель наивных глаз пояснил, что он студент, а по ночам подрабатывает сторожем в магазине под народным названием «Три поросёнка», который находится в том же доме на проспекте Мира, где и наше общежитие. А в довершение спросил: – Ты книги любишь читать? О чём? Принесу любую.
Я с сомнением сказала, что что-нибудь по искусству, живописи. И экспериментально рассталась с двумя рублями! Надо пояснить, что булка хлеба в те времена стоила восемнадцать копеек, а проезд в автобусе – шесть копеек. Да и сами рубли были весомо-бумажными.
Назавтра общежитие жаждало зрелищ, но… должник не явился! Надо мною подтрунивали все, кому не лень. Вечером последующего дня, чтобы избежать насмешек и пустого ожидания, я умышленно вернулась домой, лишь на ночь глядя. Комната не спала! Почти хором мне сообщили, что ОН приходил. Принёс два рубля (вон они, лежат под складочкой покрывала на кровати), да ещё какие-то книжки приносил, но не оставил. Сказал, что все вы пожалели, то есть не доверили мне два рубля, а я в свою очередь не доверю вам книги. Передайте Надюле, что отдам ей лично.
Помимо моей воли, беспокойное ожидание закружилось вокруг да около, пробралось в душу. Спустя пару дней меня вдруг окликнули на кухне: – Надюля, это случайно не твоими пирожками пахнет?
- Ну да, моими,- смущённо подтвердила я. И часть их немедленно перекочевала за пазуху студенту. Книжки, на мой взгляд, оказались бесценными! Это был «Делакруа» Гастева и «Краткий оперный словарь», изданный в девятнадцатом веке (как позже выяснилось, библиотека ему досталась от бабушки). Я ахнула. Воспользовавшись моей радостью, студент снова попросил у меня два рубля! И начался сериал: мне возвращают два рубля, я возвращаю книжки, затем я одалживаю два рубля и читаю новые, затем мне возвращают два рубля и так далее.
И всё бы ничего, но парень оказался женатым человеком, чего особо не скрывал, у которого есть маленький сын, названный Эрнестом в честь Хемингуэя, есть жена, которая выделяет мужу пять рублей на обед, тогда как бутылка в ресторане в ночное время стоит семь рублей, ведь магазины уже не работают, а ночь-то у сторожа длинная… А зовут парня Виктором, что означает – победитель…
Но я борюсь. Стараюсь не попадаться ему на глаза, то есть дружу невесть с кем, возвращаюсь домой попозже, а по выходным и вовсе ухожу с ночёвкой с друзьями то на Столбы, то в пещеры, то сплавляюсь по Мане. Но всё это мало помогает, так как студент вечерами всё чаще сторожит уже не магазин, а в основном подъезд нашего общежития. Появление в дверях его лохматой головы поднимает меня с постели, выдёргивает из-за стола, какая бы дружеская компания меня там не удерживала.
И мы сидим на ступеньках в подъезде, читаем или «Панчатантру» – книгу древнеиндийской мудрости, или Шопенгауэра, постигая его «свобода есть тайна». Но я осознаю, что это уже и не свобода вовсе. Хотя и тайна. Всё превращается в какую-то мучительно-привлекательную и бесконечную философию с вопросами о том, что такое счастье? Что такое любовь? И что изменяет ли он своей жене, когда время далеко за полночь, мы вместе, но расстояние между нами метр? Цитирую Омара Хайяма, нашедшего все ответы на дне. И осознаю трагический смысл известного парадокса, что это и на самом деле бывает – горе от ума…
Дождливой осенью гуляем в сквере перед парком Горького, и всё кажется гипнотическим сном или чертовщиной, потому что происходит то, чего и быть-то не должно: я думаю, а произносит он…
В какой миг пролегла эта граница, может тогда, в подъезде, или потом, в сквере? Я вдруг поняла, что человек этот непостижим. Его невозможно просто любить, просто кокетничать, просто смеяться, то есть невозможно отнестись физиологически просто, преодолев робость и даже стыд. Но и отступить уже невозможно. Он мистически реально уже заполнил всю мою жизнь.
Позже я получила маленькую комнату и переехала в Черёмушки. Он работал в Институте физики, затем в Сельскохозяйственном институте (тоже на кафедре физики), повсюду таская за собой свою библиотеку. Решал за десятку любую задачу заочникам, потому что двух рублей уже не хватало. А потом на продажу пошли и книги…
Его жизнь рушилась у меня на глазах. Но что-либо изменить было не в моих силах, и я мучительно сопротивлялась тому, что год за годом трачу на него ещё и свою. И гнала. И плакала. И жалела. И снова прощала. Но он всё равно присутствовал в моей жизни, находя около меня спасение. Ничего не менялось, хотя встречи становились всё реже и реже. Являясь раз в полгода, он искренне удивлялся: «Твои стихи?!» Как будто этого не могло быть, так как я – это всего лишь я, а не Сапфо или Ахматова. Не раскрылась. Не смогла. Не посмела…
Спустя годы, я смотрела фильм об Есенине. И вдруг поняла, что Галя Бениславская любила Есенина точно так же, потеряв себя в преклонении. Это было самоотречением в любви, которую приняли, но не разделили. И она не смела любить. Вернее, любила так, как любить нельзя. Потому никакие её достоинства, кроме верности и сострадания, не были ему нужны.
…На задней площадке трамвая народ, толчея. Случайная встреча. Треснутые стёкла очков, рюкзак с картошкой, прокуренные пальцы, торопливая речь с неуместной здесь примесью философии. И хаос моих чувств, замешанных на обиде, радости, тревоге, разочаровании. Чьи-то сумки, локти, чужие глаза и уши.
- Скажи, как она живёт? Надюлей звали. Помнишь?..
- Да, помню. Плакала она долго, а потом…умерла,- через силу произношу я, вступая в горькую игру.
- А я ведь так и не вернул ей два рубля. Коплю…
- Рассчитаешься. На том свете угольками…
Он говорил что-то ещё, привлекая к нам чужое внимание, но диалог был невыносим. И я, торопливо пятясь, вышла на какой-то остановке с глазами, полными слёз.
Потом было ещё несколько неожиданных звонков с перерывами в пять-десять лет. Но встреча эта была последней.
А может, угольки ещё прожгут мою прозрачную ладонь?..

V.S.

Ты приложил ладонь к стене
И в шутку, улыбнувшись мне,
Карандашом её обвёл:
«Я здесь всегда, я не ушёл!»

Тянулась бесконечность дней,
Но не было тебя нужней.
И та рука карандашом –
По сердцу резала ножом,

Не позволяя жить, забыть,
Уйти, уехать, разлюбить…
И много позже, под ковром,
Жгла так же, будто над костром.

«Я здесь ещё?» Но нет «прости».
Беду рукой не отвести,
Ведь поправима лишь чужая –
Не эта, горькая, большая…

Сквозь годы, разочарованье,
В душе живёт себе признанье
В том, что уже издалека
Не отпускает та рука.

ШЛЯПКА

Эту шляпку из белой хлопчатобумажной пряжи «Снежинка» связала мне сестра. Поля шляпки следовало бы крепко накрахмалить, или высушить, предварительно пропитав в сахарном сиропе. Но сделать это мне было лень. Ажурные поля свисали на лоб мягкими складками, спасая нос от палящих солнечных лучей, что меня вполне устраивало во время сельскохозяйственных работ, куда нас гоняли под лозунгом «Город – селу!» Шляпка с висячими полями была оригинальной, а потому приметной. Девчонки просили примерить её, а женщины постарше рассматривали, пытаясь разобраться в технике вязания.
Помимо сельхозработ шляпка бывала со мной на Столбах, сплавлялась по Мане и вообще являлась моей достопримечательностью!
На турбазе в Сочи, куда мне однажды довелось съездить по «горящей» путёвке, меня так и прозвали – шляпкой. Эй, шляпка, пора на обед! Эй, шляпка, не заплывай далеко! Эй, в шляпке, не отставать! На чёрно-белых фотографиях той поры она смотрелась ярким и нарядным пятном. Одним словом, в шляпке я была гораздо привлекательнее, чем без!
Особо дальние путешествия мне были не по карману. Но случилось так, что в круизе на теплоходе по Средиземному морю довелось побывать если не мне, так моей шляпке, которую у меня попросили напрокат!
О! Наверное, она видела многое!.. Минуя проливы Босфор и Дарданеллы, посетила греческие Афины, проплыла вдоль берегов Италии, заглянув в Рим и Флоренцию, послушала «Марсельезу» во французском Марселе, увидела корриду в испанской Барселоне, вдохнула горячий воздух Африки, полюбовалась красотами острова Крит и впитала в себя солёную пыль Средиземного моря…
Жаль, что сама шляпка ничего не могла поведать мне об увиденном. А временная хозяйка шляпки, которую я пыталась расспросить о путешествии, так и не смогла припомнить, видела ли она «Пьету» Микеланджело в Римском соборе св. Петра, а подлинного «Давида» во Флоренции?
- Ах! Там столько было всяких скульптур, разве всё упомнишь,- утомлённо говорила она.
- А как же общечеловеческие ценности? – думала я, глядя на безмолвную шляпку. – Ты надеялась, что едешь мир посмотреть, а оказалось, что съездили тебя и себя показать…
Но шляпка невозмутимо качала накрахмаленными полями, ветрено вырываясь из моих рук. Возможно, она представляла себя лёгким парусником, плывущим по волнам далёкого синего моря…

«ЮДИФЬ»

Живописью эпохи итальянского Возрождения я увлеклась с юности. Боготворила «Джоконду» Леонардо да Винчи и очень сожалела, что не смогла увидеть её в 1974 году, когда картину привозили из Франции на выставку в Токио, а затем несколько дней экспонировали в Москве, в музее им. Пушкина, куда на встречу с ней выстраивались многокилометровые очереди. Далека столица… А уж Париж с «Лувром» – тем более.
Мне близка такая оценка этого шедевра, когда впечатлительные и дотошные искусствоведы, рассматривая Мону Лизу, вдруг обнаруживали, что это ОНА с усмешкой рассматривает их. Взгляд следит за зрителем. От него не укрыться. ОНА знает все сокровенные тайны каждого. Так мог бы смотреть на нас сам Леонардо. Мудрец, подобный Богу.
С «Юдифью» мне повезло больше, потому что она – сокровище нашего «Эрмитажа». Не каждый музей мира может похвастаться подобным произведением. Мастер эпохи Возрождения Джорджоне оставил после себя лишь 6-8 бесспорно принадлежащих ему картин, ни одну из которых он не подписал. О его жизни сохранилось мало сведений. Родился около 1477 года, умер от чумы в 1510 году. Ни родители, ни фамилия не известны, потому принято называть его по месту рождения – Джорджо да Кастельфранко, или Джорджоне. В скупых воспоминаниях современников его пение и игру на лютне называют божественными. А «Автопортрет», который находится в музее г. Брауншвейг в Германии, неоспоримо свидетельствует о его внешней красоте.
Художник, по-видимому, был беден, так как его «Юдифь» написана не на специально предназначенной для этого дубовой или еловой доске, а на дверце стенного шкафа, наверное, по заказу какого-нибудь венецианского патриция. Дерево, даже специально подобранное для картины, с течением времени начинает разрушаться, рассыпается в труху, подточенное личинками жука-короеда. Поэтому в 19-м веке многие картины были переведены русскими реставраторами с деревянной основы на холст. Это чрезвычайно сложная и кропотливая работа. Лицевую сторону картины покрывают особыми составами, наклеивают несколько слоёв бумаги и ткань. Потом оборотная деревянная основа картины полностью удаляется до тонкой скорлупы краски, то есть непосредственно до художественного изображения, которое затем грунтуется и с большой осторожностью, с помощью особых клеёв, переносится на холст. «Юдифь» тоже подверглась этой сложной процедуре. Тогда и обнаружились следы петель и заделанное отверстие от замочной скважины.
В марте 1967 года было принято решение подвергнуть реставрации ещё и лицевую поверхность картины. Этому событию предшествовали горячие споры сторонников и противников реставрации, слишком уж бесценно это произведение, которым вот уже пять веков не перестают любоваться люди.
Но за эти столетия картина успела побывать во многих руках. Один из владельцев приказал её расширить, пририсовать ещё одно дерево, кусок горы, часть пейзажа. Другому чудаку взбрело в голову все травинки и кирпичики обвести золотом. Живопись покрывали множеством сильно загрязнённых лаковых плёнок, искажавших её подлинную красочную гамму. Особенно навредил жёлтый, специально подсвеченный лак – в конце 19-го – начале 20-го века была такая своеобразная мода.
Так что за годы своего существования авторская роспись оказалась спрятанной под многочисленными поздними записями и напластованиями лаков, как под грязным покрывалом. Живопись потеряла глубину, объёмность, стала плоской, и уже невозможно было различить, что изображено на заднем плане – долина или залив.
Но реставрация – это, несомненно, риск. Ведь переведённые на холст картины ведут себя особенно капризно. В 1968 году начались эти сложные работы, за которые взялась опытнейший реставратор «Эрмитажа» А.М. Малова. Расчистки с помощью скальпеля и микроскопа длились два с половиной года. Лаковые плёнки (общей толщиной до одного миллиметра!) снимались с бесценной живописи слой за слоем, одновременно накапливались научные данные, состояние живописи изучалось в инфракрасных, ультрафиолетовых, рентгеновских лучах. Между делом Александра Михайловна отреставрировала ещё пятьдесят картин, чтобы отвлечься и отдохнуть. Столь сложной и ответственной была работа над «Юдифью». В 1971 году работы были завершены, и картина засияла подлинными красками. Всё сделано безукоризненно, полотно не подновлено, каждый видит, что картина старая. Работа А.М. Маловой очень высоко оценена во всём мире, считается, что реставрационные работы подобного масштаба случаются раз в столетие.
«Юдифь» вернули зрителям незадолго до 500-летия со дня рождения художника. И в 1978 году я поехала в Ленинград. Программа турпутёвки была насыщенной: Русский музей, Петропавловская крепость, Исаакиевский собор, Петродворец, Пушкинские места… Ничего не хотелось упустить. «Эрмитаж» планировался на пятый день, и этот день, наконец, настал!
Но в план выпавшей на мою долю экскурсии нужные мне залы не входили. Мы шли мимо античных скульптур, шпалер. Рыцарский зал, Малахитовый… А потом экскурсовод посоветовала мне держаться окон и Невы. И я почти бежала к заветной цели, слегка сдерживаемая моей попутчицей, Валентиной Михайловной. Остановившись перед входом в залы искусства эпохи итальянского Возрождения, я выбрала маршрут – влево, по часовой стрелке. И начались встречи! «Мадонна Литта» и «Мадонна Бенуа» Леонардо да Винчи. Расположены особняком в центральной части зала. Прекрасны! Близки и доступны! Дальше на стене – молодая, красивая и нежная «Мадонна Конестабиле» Рафаэля, которая, на удивление, оказалась совсем маленькой против той репродукции, что висела у меня дома. Она тоже, как и «Юдифь», в 19-ом веке была переведена с дерева на холст. Когда реставраторам открылась оборотная сторона живописи, оказалось, что на первоначальном наброске Рафаэль изобразил свою мадонну с плодом граната в руке, а потом, видимо, решил придать ей более глубокий смысл и заменил плод раскрытой книгой, к которой тянется ребёнок. Такие вот тайны реставрации! Сейчас в музеях уже стараются не переводить картины на новую основу, а всеми силами сохраняют старую, на которой живопись родилась.
Ноги несли меня дальше – мимо встреч, мимо удивления, ведь где-то ждала главная цель – «Юдифь». И я спешила к ней, всё остальное откладывая на потом. На минуту замерла около «Скорчившегося мальчика» Микеланджело. Я и не знала, что он в «Эрмитаже»! Статуя осталась незаконченной мастером – шершавый мрамор, следы от резца. Это сделано руками гения. Восторг сопричастности плескался в душе, вышибая слёзы.
Подхожу к бабульке – дежурной этого зала, спрашиваю: «А где «Юдифь»?» «Вот эта?- она в ответ показывает мне цветной буклет, изданный к 500-летию со дня рождения Джорджоне. – Это дальше, милая, иди туда». Прошу продать мне этот буклет, но бабулька приберегла его для кого-то, продать отказывается. А я бегу дальше уже в обратном направлении – по соседней галерее дворца, делая круг по дорогим моему сердцу залам, продолжая поражаться и удивляться. Тициан! «Кающаяся Мария Магдалина», так похожая пышнотелостью на мою тётку – тётю Марусю! Рядом – «Св.Себастьян», огромное полотно, почти осязаемая мученическая боль. А вот и «Даная», осыпанная золотым дождём Зевса. На миг замираю и вновь тороплюсь, спешу, лечу.
И, наконец-то, почти в конце пути, вижу ЕЁ!.. Слёзы непроизвольно катятся по моему лицу, застилая её облик в винно-красных одеждах и голубизну небес. Счастливые и неповторимые мгновенья души! Моё лихорадочное состояние передалось и моей попутчице – Валентина Михайловна тоже хлюпает носом, вцепившись в мой рукав!
В основу картины положен библейский сюжет. Ассирийские войска осадили иудейский город Ветилую. Но молодая вдова Юдифь, охваченная патриотическими чувствами, надела свои лучшие одежды и со служанкой пробралась в стан врага. Красотой и умом она очаровала вражеского полководца Олоферна и после ночного пира, отрубив ему голову, возвратилась с этим страшным трофеем в крепость. Войско завоевателей, лишившись предводителя, в панике бежало. Юдифь здесь – народная мстительница, освободительница. В её руке меч, а под босой ногой – отрубленная голова врага. Но её лицо совершенно спокойно. Как странно. Как может женщина быть вот такой?! О чём она думает? Какая она? Ах, если б она подняла веки и взглянула! Изображение потрясает своей тайной, благородством, загадочностью образа и … ожиданием её взгляда.
В Дрезденской галерее в Германии хранится «Спящая Венера» Джорджоне. Картина, не менее странная, чем «Юдифь». Вдали видны холмы, постройки, которые кажутся необитаемыми. А на тёмно-красном с белой атласной подкладкой покрывале безмятежно спит прекрасная обнажённая женщина, как естественная часть этой природы, как трава, листва, согреваемая солнцем и ласкаемая ветром. И она так же, как Юдифь, не смотрит на зрителя, завораживая его ожиданием этого взгляда.
Ещё одна загадочная картина Джорджоне «Сельский концерт» находится во всемирно известном музее – Парижском «Лувре». На картине изображён пикник, в котором участвуют одетые мужчины и обнажённые женщины, ни одна из которых не смотрит на зрителя. Изображённые люди естественно соседствуют, не замечая странности происходящего. Кажется, что мужчины даже не подозревают о присутствии этих женщин. Может, это музы или нимфы – олицетворение природы, незримо присутствующие у источника, одухотворяющие игру музыканта? Ведь одна из них держит в руках свирель.
Джорджоне не оставил после себя ни писем, ни рукописей, ни записанных с его слов каких-либо суждений или заметок. Зато оставил нам картины-загадки, которые из века в век волнуют исследователей и простых зрителей своей тайной.
Любуюсь «Юдифью»! Она всё так же невозмутимо спокойна, а душа её – недосягаема. Картина очищена от пыли пяти веков, лишь на голубизне неба оставлен маленький грязный квадратик, как напоминание о том, какой зрители видели её в прежние годы. С трудом отрываюсь от долгожданного свидания и вновь иду по тем же залам, уже спокойно и внимательно осматривая знакомые по книгам произведения. Если бы в самом начале, при входе, я свернула правее, то сразу же увидела бы её. Но, видимо, так было угодно судьбе.
В зале со «Скорчившимся мальчиком» или «Мальчиком, вытаскивающим занозу» (единственной работой Микеланджело в нашей стране, что я выяснила уже позже) ко мне устремляется бабулька, соблазнившись-таки на случайный заработок! И я заполучаю желанный буклет.
Постояв ещё раз перед «Юдифью», но так и не дождавшись, чтобы она взглянула на меня, я ухожу из «Эрмитажа»!.. Гуляю по набережной Невы. Любуюсь «Медным всадником», Атлантами, стою, задрав голову, у Александрийского столпа. Прощаюсь, в надежде вернуться сюда, спустя годы…
«Что значит слишком далеко?
О чём тут рассуждать?
Где далеко от Лондона,
Париж – рукой подать!»
Это слова Льюиса Кэрролла, автора «Алисы в стране чудес». Но в них нет ни словечка про тысячи километров до Сибири…

ФОКСТРОТ

«Шёл по полю Афанасий-насий, семь на восемь, восемь на семь, на семь…» Мелодия этого фокстрота в исполнении духового оркестра доносилась с танцплощадки в раскрытое чердачное окно, где была маленькая летняя комната, поверх обоев оклеенная множеством ярких открыток. Там мы жили с мая по сентябрь, не докучая родителям разногласиями по поводу громкости звучания музыки или необходимости рано гасить свет.
Звуки музыки будоражили и влекли. И мы – я, сестра Лиля и соседка Галка, одевшись по-спортивному, часто убегали в парк. То шишку подложить на скамейку – сюрприз для усаживающейся после танцев парочки! То посидеть верхом на заборе, откуда можно было беспрепятственно видеть Юрку Рябова – красивого кареглазого парня, игравшего на трубе. Но Юрке до меня не было ни малейшего дела, и мы бесцельно слонялись среди другой праздной публики вокруг нарядного пятачка.
В один из вечеров, застигнутые врасплох ярким светом китайского фонарика, поспешно отступаем в темноту, за сосны. Но фонарик настигает и приближается.
Ора! Это, конечно, был он, местный дурак, страшный и неприятный. Его боялись и сторонились все девчонки, к которым он непременно вязался с разговорами и приставаниями. Не раздумывая, решаем спасаться бегством. Оре, наверное, нет до нас особого дела, но луч фонарика ещё шарит по бору, наводя на нас непреодолимый страх. С Галкой мы одногодки, бежим нога в ногу по узкой тропе, не уступая и не в силах обогнать друг друга. Лиля слегка отстаёт, и её топот позади лишь добавляет нам скорости! В самом узком месте, запнувшись о Галкину подножку, я падаю в зелёную, застоявшуюся в колее лужу! При падении сшибаю и Галку! Жутко воняя, взираем друг на друга в лунном свете. «Надя, ты на Ихтиандра похожа», – вдруг произносит впечатлительная Галка. Мои волосы свисают сосульками, и мокрой почему-то оказывается спина, а не грудь! Лиля, сухая и чистенькая, как сосновая шишечка, умирает со смеху, присев перед лужей на корточки!
Бредём с Галкой, то ругая Ору и его фонарик, то заливаясь приступами неудержимого смеха! Полощем одежду в тёплой воде, предназначенной для полива огорода, и моемся сами, как японцы, в деревянных бочках, ухохатываясь над местными Ихтиандрами – любителями танцев!
А из парка ещё доносится мелодия фокстрота, где соло на трубе ведёт Юрка Рябов: «Шли по бору три фигуры-гуры, искупались в луже дуры, дуры!..»

БЕРЕГИ ЗУБЫ СМОЛОДУ!

Путь в магазин за молоком, хлебом лежал через парк, мимо высокой деревянной горки, где постоянно околачивались хулиганистые мальчишки. Нам с сестрой Лилей было по 10-12 лет, и не прокатиться мы, конечно, не могли! Но рискованное мероприятие закончилось не в нашу пользу – мы немедленно были сбиты с ног, и Лиля, скатываясь, ударилась зубами об эмалированный бидончик. Уж не знаю, как эмаль на бидоне, а на зубах она явно пострадала – от переднего верхнего зуба откололся кусочек.
Скоро этот зуб начал портиться, чернеть и выглядел этакой «фиксой». Во времена нашего детства зубы лечили, когда боль доймёт. А тут не болит, вот и ладно.
Но наступила юность, студенческие годы, понадобилась белозубая очаровательная улыбка, и Лиля, конечно, обратилась к врачам. Искусственный зуб сиял белизной и ничем не отличался от соседнего, лишь орехи на нём уже нельзя было пощелкать, так как крепился он к остаткам настоящего… клеем. Постоянно отклеивался, чем доставлял Лиле немало хлопот. Мелюзга-племянники ходили за нею по пятам: «Лиля, зуб покажи!» И ей ничего не стоил этот бесплатный цирковой номер: снять зуб языком, показать его малявкам и мгновенно вернуть на прежнее место! Хуже бывало, если чихнёт на огороде. Отыщет его в земле и скажет, мол, пойду, положу на полку, пока красоты не лишилась! Так день за днём пролетали каникулы у родителей в Абазе.
В то лето у Лили утонул одноклассник. Все были расстроены и растеряны. После похорон на официальные поминки по каким-то причинам не пошли, а собрались кучкой, кто был тогда в Абазе, и отправились в бор, на берег.
В магазины как раз кубинский ром завезли, «Гавана-клуб» назывался. Напиток тяжёлый и крепкий, лишь вкусом и цветом обманчиво напоминающий вино. Да и закуски было маловато, понятное дело – студенты. В общем, непьющая Лиля домой пришла никакая, держась рукой за сердце. Я бросаюсь за сердечными каплями, она же цепляется за меня, мол, только маме не говори. Я обмираю от страха и самостоятельно «лечу» её, как могу, в нашей комнатке на чердаке. Спешно отбрасываю в сторону чистые половички и ставлю ведёрко, как в таких случаях полагается. Лиля опять хватается за сердце, и я опять, было, срываюсь к маме за помощью, но вдруг вижу – зуба-то нет! Лиля мгновенно трезвеет. Я в панике ковыряю в щелях пола ножницами и твержу успокоительное: «Не плачь, найдём». Затем догадываюсь «поискать» в ведре. Что поделаешь, красота требует жертв, причём не только собственных! И – о счастье! – нахожу потерю.
Позже зуб укрепили на месте более надёжно – на металлический штырь. Одновременно закончились и связанные с ним приключения, так «мило» украсившие нам летние каникулы!

МАСТЕР

Отец держал пчёл. Но что-то они у него часто болели. А я то добывала для них в краевой пчелоконторе разные лекарства, то передавала отцу полученные там советы, хотя ничего не смыслила в этом деле. Реальной пользой от проявляемых забот был мёд. Да ещё постоянная опасность летом быть ужаленной! Вроде бы тихо-мирно полю морковку, вдруг нечто, летящее с реактивной скоростью, запутывается в моих волосах! Я в панике зажимаю ЭТО в кулаке вместе с прядью волос и, с криком «Обстригай!», бегу домой к сестре Лиле.
Нашим ульям, сделанным руками отца, завидовали все местные пчеловоды. Пчёлам нечего было прополисом замазывать – всё крепко да аккуратно.
Отец был большим мастером, даже бильярдный стол однажды изготовил. Нашёл чертежи, рассчитал размеры стола – в точном соответствии с шарами, весом и диаметром очень похожими на настоящие, только чёрного и коричневого цветов, изъятыми из шарикоподшипников какого-то заводского оборудования. Мало ли мудрёной техники и запасных частей к ней было на одном из красноярских военных заводов, где работал мой старший брат!
Во дворе дома устраивались чемпионаты. Мальчишки из Лилиного класса азартно играли на победителя. После чего она хладнокровно и почти мимоходом обыгрывала чемпиона со счётом 8:0, не оставляя шансов и места для его спортивной чести!
Но лучше всех играл в бильярд отец. Спокойно, аккуратно, без нервов.
Однажды мужики уговорились: проигравший копает картошку. Так и копали все поочерёдно … кроме отца. Что поделаешь: фортуна! И только женщины, не участвующие в первенстве и не заслуживающие наград, копали картошку весь день бессменно! Идиллию нарушала лишь мама, грозя разнести этот чёртов бильярд на мелкие щепки!
Но… бильярд, кроме его прямого назначения, служил ещё многим целям. На него, как на зелёную лужайку, усаживали подрастающих внуков; на его крышке мама чистила рыбу, раскладывала на просушку подушки; на него, по пришествии из магазина, ставили сумки, а под крышкой на полиэтилене в зимние морозы хранили мясо; его спешили укрыть в первую очередь, когда летом начинался дождь.
Бильярд!.. Он был главной сценой в театре той, давно прошедшей жизни, куда лишь память иногда ещё открывает занавес…

О ВЕРЕ

Мамы не стало в самом начале перемен – в 1989 году. Всю свою сознательную жизнь она была членом коммунистической партии, свято верила в это, хотя отец частенько посмеивался над нею, когда хотел досадить из вредности: «Лиза, скажи, зачем ты в партию вступила? Ведь там переставляют тебя, как пешку». Мама сердилась, вспыльчиво переходила на крепкий русский, но каждый так и оставался при своём мнении.
Правду о партии стали говорить незадолго до её смерти, впервые показали похороны Ленина, венки ему от Бутырской тюрьмы… Мама плакала. Она была честным рядовым коммунистом, как и большинство в её пенсионерской парторганизации – помогали друг другу то с дровами, то крышу перекрыть, то какие-либо документы выхлопотать…
Костерила почём зря местную, недавно открывшуюся церковь, так как кто-то там проворовался – прибегали в исполком жаловаться. Нас, пятерых детей, она не крестила. Икон дома не было. Впрочем, как и портретов Ленина-Сталина.
1989 год был годом 1000-летия крещения Руси, об этом тогда непривычно много писалось в газетах и говорилось по телевидению. В апреле мы с сестрой Светланой приехали в Абазу навестить родителей, помочь, постирать, выбелить. Мама слегла. Говорила уже с трудом, и мы очень удивились вопросу, касающемуся религиозной темы. Светлана «разъяснила», что Иисус Христос был йогом, задержал дыхание, а потом взял, да и «воскрес». А я пересказала недавно прочитанную брошюру о научных исследованиях Туринской плащаницы и поинтересовалась: «Зачем тебе это, мама? Ведь ты не веришь в Бога». Мама помолчала, а немного погодя ответила: «Уважать надо».
Вот ответ, достойнее которого трудно что-либо придумать. С тем я и живу, независимо от жизненной позиции и изменчивости дум.

АЛЁНКА

На соседней улице держали коз. Однажды хозяйка не уследила, и козлёнок, появившийся на свет, приморозил себе ножки в холодной стайке. Поутру она, не придумав ничего лучше, вынесла бедолагу в бор и бросила погибать, избавив себя от лишних проблем.
Но козлёнка подобрали соседские дети, принесли к себе домой, обогрели и, сочувствуя его плачу, напоили сгущённым молоком. Так, вдобавок к больным ногам, добавилось ещё и расстройство желудка. Их мать, вернувшись с работы, поняла, что с этим «подарком» нужно возиться день и ночь, выхаживать, нянчить, а ей, работающей, это не по силам. Сунув малыша за пазуху, прибежала она на ночь глядя к нам, умоляя помочь, ведь как-никак живая душа. Мама немедленно согласилась. Бинтовала козлёнку ножки, поила лекарствами, отложив на потом все другие дела.
Малыш оказался козочкой – шустрой и шкодной. Назвали её Алёнкой. Она быстро окрепла, и каждое наше утро начиналось с того, что Алёнка всех будила, запрыгивая на постель и цокая по спящим своими быстрыми копытцами! Алёнку ловили, обнимали, таскали на руках. И до того её разбаловали, что она, и повзрослев, норовила войти в дом и стянуть что-нибудь со стола! Компании у неё не было, в чужое общее стадо мама и не пыталась её отдать. Так и пасла всё лето, как службу несла. Впоследствии Алёнка, конечно, обзавелась семейством. Козы оказались пуховой породы, и мама с удовольствием занималась ими несколько лет, пока здоровья хватало – чесала пух, пряла пряжу да вязала всем пуховые платки.
Коз мы обычно метили и на лето отпускали жить на абазинские горы, время от времени навещая и пересчитывая. Осенью с превеликим трудом коз с приплодом ловили и возвращали на домашние корма. В летних переселениях не принимала участия лишь Алёнка, не приученная к стадности. Мама брала с собой вязанье или книгу и изо дня в день ходила с нею в бор хожеными-перехожеными тропинками.
Однажды я подарила маме золотые с рубином серёжки, которые она носила, не снимая. Приехавшая на каникулы сестра нашла их недостаточно блестящими, начистила зубным порошком и, вставив в ухо, видимо, плохо застегнула. Мама ахнула, спохватившись, когда одной серьги и след простыл. Искали несколько дней везде: дома и во дворе, в сундуке и в бане, но безуспешно… Она огорчённо вздыхала, даже плакала, осматривая уже в сотый раз все домашние закутки и возможные места.
Но, беда бедой, а Алёнку-то пасти надо. Расстроенной маме было не до вязанья или книжки, так и шла вслед за козой со своими думами. Народу в бору полно – собирают землянику, маслята. Кто с речки идёт, кто на речку. Кажется, по тому месту человек сто прошло! Но маме вдруг показалось: блеснуло что-то под Алёнкиными копытцами на тропинке. Наклонилась – серьга! Не веря себе, завернула находку в платочек, сунула в уголок кармана – и домой. Потом смеялась: «Бегу, рукой пощупаю – точно здесь!» Дома все удивлялись и радовались, водворяя серёжку на её законное место! Спасибо Алёнке, что маршрут не сменила!
Осенью после уборки урожая Алёнку выпускали в огород, где она чувствовала себя полноправной хозяйкой. Попасть в туалет, стоявший в дальнем углу огорода, не было никакой возможности, так как за каждым, нарушившим заповедную зону, начиналась погоня! Приходилось рисковать. Добежать удавалось! Но затем Алёнка брала «на абордаж» уже этот незатейливый домик! Приходилось, как испанскому тореадору, выжидать момент, ловить наступающего врага за рога и пятиться с нею до калитки. Лишь там удавалось без потерь расстаться с этой нахальной бестией, оставшись по другую сторону забора.
И лишь маму она никогда не трогала, оставляя за нею право быть своей защитой, опорой и спасением!

МУРТЫ

Как хочется проснуться рано-рано, быстро собраться, повязать белый ситцевый платочек, поглаженный и приготовленный ещё с вечера, и по утреннему туману пойти по ягоды-грибы в Мурты!..
Сейчас у всех транспорт, уедут от Абазы за сто и более километров и нарвут там ягоды видимо-невидимо. А в детстве мы ходили пешком километров за десять. Утром вставать не хотелось, мы ворчали и не проявляли никакого энтузиазма. Но отвертеться не удавалось!
Каменистая тропа с нависшими стеблями двудомной крапивы, кустами малины, смородины… Множество ручьёв – прыгаешь с камня на камень. Вначале остерегаешься мокрых листьев, но руки тянутся к ягодам, намокают рукава, затем колени, хлюпает в сапогах и становится уже всё равно, сухой ты или мокрый, можно идти напрямик, ничего не боясь. Тропа поднимается всё выше в горы, солнце тоже поднимается над горами, рассеивая туман и улучшая наше настроение.
Доходим до развилки, где сходятся три лога, перекусываем у ручья и разбредаемся по высоченным кустам малины, которая, как известно, вкуснее садовой.
Спустя час-полтора до нас начинают доноситься чужие голоса – это приближается ватага детворы, гремя ведёрками и бидонами. Мама, размеренно рвавшая ягоды в шахтовую брезентовую рукавичку, начинает торопиться: берёт её зубами за край и собирает ягоды уже двумя руками! На секунду освободив рот, командует: «Рвите, девчонки!» А мы лишь смеёмся пуще прежнего. Потому что на подходе сюда орда Мамая, которая в течение ближайших тридцати минут не оставит здесь не только малины, но и самих кустов!
За день подсыхаем и веселеем, радуясь солнечной погоде и приключениям. За смородиной уходим подальше – в правый лог. Вдоль ручья попадаются кусты касыргана, похожего на красную смородину, но с тёмными, особого вкуса ягодами, варенье из которых зимой застывает в крутое тёмно-вишнёвое желе. Чёрная смородина растёт между камнями-валунами вперемешку с непролазной травой, если запнёшься, то просыпанные ягоды уже не собрать! Побаиваясь медведей, перекликаемся. Мама кричит с горы на гору своей подруге: «Лена-а-а!» Та переспрашивает: «Что-о-о?» Мама ей: «А-а?» Лена: «Чё?» А мы, находясь посередине этого «эха», посмеиваемся над ними, придумывая бесконечное продолжение диалога! Любуемся с высоты на Абазу, лежащую в горной чаше. И больше съедаем ягод, чем кладём их в котомки! По смородине тут и там попадается перезревшая жимолость, не жимолость – виноград! Крупная, сизая, так и просится, чтобы к ней протянули руку. Жимолость едим и разрисовываемся ею под индейцев. «Косметика» на облизанных губах тут же синеет, и мы снова подшучиваем друг над другом. В раздавленной ягодке вдруг обнаруживаю червячка, всем сообщаю. Но опаски хватает ненадолго! Рука у каждого снова так и тянется к аппетитным гроздочкам! «Не те черви, которых мы едим, а те, что нас съедят!» – шутит мама.
А какие в Муртах грузди! Сырой груздь. Жёлтенький, с бахромой, на высокой ножке. По мху, брусничнику. Рвём вначале с ножками. Но тара быстро наполняется, всё вытряхиваем, отрезаем одни лишь шляпки, плотно укладываем. А ножки можно и в рюкзак, не помнутся, пойдут потом на грибную икру.
С горы с тяжёлыми котомками спускаемся быстро. Внизу, на поляне с туристами, уже поджидает отец на мотоцикле, подвозит всех поочерёдно, а главное – увозит до автобуса груз. Идём и чуть не падаем назад – так легко плечам! Навстречу – туристка с огромным рюкзаком и палкой-батогом: «Правильно ли иду до большой поляны?» «Правильно, правильно, – разъясняет мама, – ваших на поляне уже полно. Держись вдоль реки. А если напрямик, то там через канаву будет бревно…» Немного погодя вижу, что мама умирает со смеху. Это она представила, как туристка навернулась с бревна! Да уж! Батог в сторону! Ноги из канавы торчат! Бедная! А нам смешно, какие мы бесчувственные насмешницы!
Дома высыпаем грузди в цинковые ванны, бачки и вёдра, наполненные водой. Синева на срезе исчезает. Хорошенькие, крепкие, хоть макай их в соль да ешь! Но, соблюдается вся технология: сорок дней с солью, чесноком, смородиновым листочком… Что за прелесть зимой. Завидуй, туристка!
Как хочется встать утром рано-рано…

«НОНЕШНИЕ»

Семена мама закаливала просто – оставляла зимовать на чердаке. Весной доставала заветный мешочек, перебирала, сортировала множество кулёчков, пакетиков, свёрточков: «Прочитайте-ка, девчонки, что-то не разберу». Читаем на огуречных семенах приписку её рукой: «Нонешние». Смеёмся до слёз, мама не сразу понимает, что к чему, но потом тоже смеётся вместе с нами! Подтруниваем над нею весь вечер. А она урезонивает: «Лучше бы слазили в погреб, да достали огурчиков-то, «нонешние» вам!»
Огуречную гряду обычно выкладывал отец. А уж землю в луночки, посадку, полив, открыть-закрыть – это всё мама, как за дитём.
В последний свой год она слегла как раз к маю. И гряду отец один делал, и садил сам. А ей так хотелось хоть глазком взглянуть. Мы на руках поднесли её к окну, но с этими перемещениями расшевелили боль, в окно смотрит, а уж не видит ничего, да и вишня цветом всё заслонила. Весна…
Мама весёлая была, певунья да рассказчица. За день столько дел переделает, что и семерым не успеть. Мы, когда детьми были, рассоримся по пустякам между собой, так она виноватых, бывало, не ищет, всем наподдаёт, кто под руку попал! А в серьёзном споре всегда правда была за нею. Разберётся, рассудит, кто чего заслужил.
Сказки любила нам вслух почитать. Иван книг в библиотеке наберёт, вечерами прилепимся все вокруг неё на кровать, спинами к печному обогревателю и слушаем. Пушкина очень уважала, книги о жизни его, с фотографиями друзей-лицеистов, красавиц того времени и декабристов, любила. Всё в памяти держала. Года за два до своей кончины написала мне в письме где-то вычитанные ею строки Горчакова, друга Пушкина:
«Не дай, Господь, до старости дожить.
Не дай, Господь, любимых пережить.
Не дай, Господь, жить одному
В пустом заброшенном дому…»
Со временем гораздо глубже понимаю, какая нестерпимая правда есть в этих строчках. Не дай, Господь…

* * *
Уже мы сами за старших,
Решаем, даём советы.
Уже отношение наше
Своё ко всему. Но где-то
Бывает настолько сложно,
Что я, как в защите храма,
Жалея о невозможном,
Нуждаюсь в совете мамы.

ВЕРБОЧКА

Мой старший брат Венка учился в интернате на руднике Коммунар, заканчивая там школу-десятилетку, так как в посёлке Малая Сыя, где жила наша семья, школа была лишь начальная. Посёлок располагался в двадцати километрах от рудника, потому старшеклассники, привыкшие к таёжным походам, приходили на воскресенье домой пешком, не дожидаясь попутного транспорта.
Дорога лежала вдоль реки Белый Июс по живописной горной местности. Река брала начало на восточных склонах Кузнецкого Алатау, а в руднике Коммунар её воды издавна использовали для вымывания из породы золота. Мутные воды сбрасывались обратно в реку. Но чистый и грязный потоки почему-то не смешивались, так и текли в одном русле две реки параллельно – прозрачная и белая. Наверное, скорость течения была тому причиной. Река была горной, а потому стремительной. Моста через неё в посёлке не было, но за рекой были покосы и ягодные места. Потому поселковые мужики ежегодно в июне наводили на Июсе деревянный мост, устанавливали козлы, укладывали узкую дорожку из досок, делали шаткие перила. Помню с детства, как во время такой постройки утонул мужик Еличев, глава многодетной семьи, одна из дочек которого, Катя, училась со мной в одном классе. Как их мать вырастила эту ораву одна – знает только Бог.
В посёлке работали лесозавод и кирпичный завод. Была даже собственная электростанция, работавшая на дровах, впоследствии разрушенная и сгоревшая. Детьми мы любили собирать там цветные бусинки из оплавленного стекла. На лесозавод детей не допускали. А вот по брёвнам мы лазили беспрепятственно, колупая лиственную серу. Бараки кирпичного завода, где просушивались на стеллажах глиняные полуфабрикаты кирпича, тянулись в несколько рядов за посёлком. Повсюду были проложены рельсы, по которым вручную на специальных вагонетках развозили эти кирпичи. Бараки особо не охранялись, потому мы часто играли и секретничали там на выдуманном нами «тарабарском» языке: «По-со-йдё-сём и-си-гра-сать!» Обжиг осуществлялся в огромных печах, которые протапливались круглые сутки. Для загрузки и разгрузки печей, помимо основных рабочих, в сезон нанимали ещё и желающих. Даже мы, ребятишки, таскали за рейс по два-три кирпича, помогая старшим. Заведовал заводом Алырчиков Пётр Лаврентьевич, сын которого, Юрка, учился вместе с нашим Венкой в интернате.
Мальчишки дружили, потому домой из Коммунара ходили вместе. Однажды по весне невдалеке от дороги они наткнулись на убитую кем-то косулю, а рядом попискивала новорожденная козочка, испуганная и голодная. Первым её заметил Юрка, потому считал находку своей. Забыв про усталость, они скорее побежали домой, по очереди неся находку на руках. Все высыпали на улицу, дети трогали и гладили козочку, а взрослые быстро организовали соску и молоко. Младших нас в семье было трое, и мы буквально хором просили, чтобы козочку отдали нам. Пётр Лаврентьевич согласился отдать при условии, что наш отец сделает для кирпичного завода «мундштук». Это такая деревянная конструкция, через которую в конце транспортёрной ленты поступала глина, а на выходе нарезалась уже на отдельные кирпичи. Этот «мундштук» требовался абсолютно точных размеров, что в посёлке мог сделать только наш отец. Но он по каким-то причинам заартачился и Алырчикову на его неоднократные просьбы ответил отказом. Лишь теперь я понимаю, по каким таким причинам! Алырчиков был мужчиной видным, а мама была белозубой зеленоглазой певуньей с каштановыми волосами, любила позубоскальничать, чем вызывала ревность моего молчаливого и необщительного отца. Но мы втроём буквально повисли на нём, умоляя сделать этот «мундштук», и отец сдался.
Козочку назвали Вербочкой, потому что она, как верба, вся была в белых пятнышках. Нарядная, на тонких высоких ножках, с горделиво поднятой головкой. Всё лето Вербочка провела с нами, особенно привязавшись к брату Ивану. А к осени, как-то неожиданно для всех, повзрослела, и родители из сенок перевели её уже в стайку. Вербочка затосковала. Подолгу стояла на берегу Июса, глядя за реку. Мама боялась, что она бросится в воду и поплывёт на ту сторону, неминуемо разбившись о камни на сильном течении.
Судьба Вербочки закончилась печально… На память осталась лишь детская фотография, где мы сидим втроём, тесно прижавшись друг к другу, а на Ваниных коленях, чутко подняв ушки, лежит лесная красавица – наша Вербочка.

БЕДА

Школа лишь начальная есть в посёлке нашем.
В интернате в руднике брат учился старший.
Дело было вечерком и порой весенней,
С другом шли они пешком домой на воскресенье.

Шли, шутили, вдруг: – Смотри! Что в кустах алеет?
Ой, козлёнок! Дня два-три, едва ходить умеет.
Рядом неподвижна мать – красавица косуля.
Знать бы кто – несдобровать тому, чья это пуля.

И, малышку подхватив, под пиджаками грея,
Бросились, про всё забыв, они домой скорее.
Собрались и стар, и мал! Соску раздобыли.
Молоком коровьим всласть находку напоили.

По рыженькому белые пятнышки на спинке,
Стройная, подвижная, будто на пружинках.
Козочку мы Вербочкой сразу же назвали.
Мама укоряла нас, мол, не было печали.

Бегала и прыгала, играла вместе с нами.
Ну, а любимчиком её стал мой братишка Ваня.
Он спрячется – она пищит так жалобно, тоскливо,
Глазами карими косит и жмётся сиротливо.

Потом бегут вперегонки, а мы бежим вдогонку!
И даже брали на покос её, как собачонку.
Плывём на лодке за Июс – сидит, прижала ушки.
Ну, Вербочка, давай, не трусь, ты наш товарищ, русский!

Но, время незаметно шло, и наступила осень.
Вдруг стала Вербочка большой, а не малышкой вовсе.
Из дома выйдет – и к реке. И всё глядит, как плачет.
Как быть? Что делать? Отпустить, иль поступить иначе?

Отец угрюмый, мать в слезах. Она ведь людям верит!
Отпустишь – коль не пропадёт, так кто-нибудь подстрелит.
А дело к празднику как раз, и к снегу, и к параду.
Да, свеженина в самый раз. Все гости будут рады…
………………………………………………………
Мать под шумок гулянку всю два дня мясным кормила
И, виноватая, для нас молочный суп варила…
Я помню всё, хоть много лет с поры той миновало,
Хоть столько было разных бед, но та – была началом.

Из тех мест мы уехали на юг Хакасии, в Абазу, когда Иван перешёл в пятый класс, так как младших детей отдавать в интернат родители уже не хотели. Ещё несколько лет нас с Лилей отправляли туда на летние каникулы к тётке, державшей корову. Но связи с родиной становились с годами всё слабее.
Память удерживает школьную учительницу – Шемякину Татьяну Ильиничну, седую и строгую, в годы войны эвакуированную из блокадного Ленинграда. Татьяна Ильинична была из интеллигентной семьи, по родству – двоюродная (или сводная) сестра Яхонтова, известного русского артиста. До эвакуации её семья голодала, и она ходила по близлежащим деревням, выменивая еду на столовое серебро. Со смехом рассказывала моей маме, как из-за дефекта речи, вместо «ложки», у неё получалось: «Вошки! Вошки!» О многом рассказывала, но я, по детской глупости, запомнила лишь самое пустяковое. С Малой Сыи она так и не уехала, потому что здесь в послевоенные годы был похоронен её муж, и она осталась верна ему до конца. Часто ходила на могилку, чем вызывала удивление и уважение поселковых женщин.
В карьере, где добывали глину для кирпичей, в 1976 году обнаружили следы древнейшего поселения первобытных людей – первых сибиряков. Начались археологические раскопки, в связи с чем завод закрыли. Радиоуглеродный анализ показал, что возраст этого поселения – около 34 тысяч лет. Это самое древнее из поселений человека, обнаруженных на территории Сибири. Уровень материальной культуры живших там людей соответствует тому уровню, которого достигли примерно в этот же исторический период народы, жившие на территории современной Италии, Франции, Германии и других стран Европы. При раскопках была найдена богатая палитра красок и даже скульптурное изображение черепахи, а в одном из жилищ нашли то, что можно назвать простейшим музыкальным инструментом, напоминающим манок. Похожие свистульки и сейчас используют охотники для подманивания рябчиков и тетеревов. Люди, жившие здесь, умели охотиться на самых разнообразных животных. В жилищах обнаружили кости мамонтов, носорогов, бизонов, северных оленей, козерогов…
Для томских учёных Малая Сыя стала вотчиной. В одном из домов теперь музей. Я буквально прилипла к экрану, когда по телевидению показывали документальный фильм о местах, где прошло моё детство! За рекой, со слов учёных, проходит «тропа шаманов», которая ведёт к Ефремкинским пещерам. Раньше в деревянном строении, похожем на часовню и расположенном около входа в пещеры, лежала старинная книга, наверное, религиозного содержания, которую никто из школьников, ходивших в пещеры в те времена, брать не смел.
Туристы, падкие на экзотику, теперь едут туда со всех концов страны. Хотя «тропа шаманов» – это, по-видимому, вьючная тропа золотопромышленников дореволюционной поры. Так что для меня гораздо большей «экзотикой» по-прежнему остаются странные фамилии сыйских жителей, проживавших там в пятидесятые-шестидесятые годы: Подкорытовы, Подсумкины, Подбельские! Это ж надо собраться с такими фамилиями, да в одном посёлке!
Летом 2008 года мы с двоюродной сестрой – Букиной Тамарой Михайловной – запланировали поездку на нашу малую Родину. И тогда я обязательно напишу ещё один рассказ о новой истории дорогих моему сердцу мест…
Свята та сторона, где пупок резан.

МАМИНА ЛЕГЕНДА

До войны мама, Ланина Елизавета Ивановна, жила в Хакасии, в руднике Коммунар. Когда в апреле 1942 года погиб на фронте её первый муж, Макаров Степан Борисович, она с двумя детьми вернулась к своей старшей сестре в посёлок Малая Сыя, что в двадцати километрах от рудника. Работала на электростанции, за свою жизнь не раз избиралась в поселковый совет, так как была неугомонной активисткой, весёлым и неунывающим человеком.
Мама была прекрасной рассказчицей, любила вспоминать разные истории, умела удивляться и радоваться жизни, дорожила дружбой и своей родной отцовской фамилией, оставаясь Ланиной до конца своих дней, хотя старшие дети выросли Макаровыми, а мы – Лысенко.
Вот одна из рассказанных ею историй, которую, скорее, следовало бы назвать ЛЕГЕНДОЙ, коими неминуемо обрастает прошлое. А особенно прошлое, прошедшее в таких местах, где и по сей день искатели приключений ищут зарытые клады!
До революции золотым рудником Коммунар в Хакасии владел Иваницкий. Его жена тяжело болела, ей сделали операцию по-женски, всё удалили. Иваницкий решил жениться на другой. Но отношения с прежней женой были всё же хорошие, она даже дала благословление ему на новый брак – свадебная процессия подъезжала к крыльцу её дома. Об этом маме рассказала женщина, которая долгие годы работала у Иваницкого кухаркой. Женщина эта была родной тёткой Михаила Букина – мужа маминой сестры, который тоже погиб на фронте в апреле 1942 года, с разницей в несколько дней с первым мужем мамы – Степаном Макаровым.
До революции и после, вплоть до окончания войны, Ефремкино, Аспад и Чебаки соединяла с Коммунаром вьючная тропа, которая проходила по противоположному от Сыи берегу Июса. Дороги для транспорта не было. По этой тропе сыйские жители ходили на Аспад за ягодой, никем не тронутой в этих дальних и диких местах. Сам Иваницкий жил с молодой женой в Чебаках. Когда началась революция, они бежали на конях через Монголию за границу. Всё золото с собой Иваницкий взять не смог, так как его было очень много – несколько пудов. Вместе со слугой-хакасом они зарыли оставшееся золото где-то на Аспаде. Оно было в слитках, монетах и песком. Хранителем золота остался этот, верный Иваницкому, слуга.
Когда Иваницкий умер за границей, его жена (или дочь?), по договорённости с советским правительством, приезжала в эти места за золотом. Часть золота забрала она, другая часть перешла в собственность нашего государства. С нею были её люди, а также наши из НКВД. Об этом писала в 1937 году местная коммунаровская газета, статья называлась то ли «Верный слуга», то ли «Преданный слуга».
Маме довелось побывать на Аспаде во время войны, куда её направили с целью сбора налогов. Там она познакомилась с молодой хакаской Прасковьей (девичья фамилия Аёшина), муж которой был на фронте, а она растила глухонемого сына. Паша поинтересовалась, не привезли ли гости писем. Письмо ей было. Впоследствии муж её погиб на фронте, а маме она поведала свою горькую историю, что взял он её насильно, без любви. У хакасов в обычае воровать невест.
Там же, на Аспаде, жила и мать Паши – Софья. Маме запомнилось, что Софья жила богаче других, в её доме на столе стояла красивая стряпня из белой муки, что для военных лет было роскошью. Причём, в соседнем доме (всего на Аспаде было домов пять) очень голодно жила её невестка – жена умершего сына, которая растила троих детей. Эти дети были какие-то неуправляемые, дикие, так она, чтобы они не набедокурили, подвешивала их на крюки в доме с помощью каких-то поясков! Так и висели, пока она не переделает всю работу по хозяйству, так как присмотреть за ними было некому.
После войны приступили к строительству дороги от Шира до Коммунара, нагнали много рабочих. К тому времени Прасковья уже перебралась жить на Сыю, где и познакомилась со своим вторым мужем – Николаем Тахтараковым. Софья жила в семье сына Петра, женатого на русской. По каким-то семейным обстоятельствам возникла такая необходимость, что Софье пришлось переселиться на время к дочери, но та не захотела её взять. Так и сидела бабка у пекарни на Сые целый день, пока бабы не взялись костерить да стыдить Пашу, до той поры не забирала свою мать.
В Абазу Тахтараковы уехали чуть раньше нас. А в 1960 году переехали и мы. Ведь дети подрастали, а школа на Сые была лишь начальная. В Абазе продолжали дружить, часто виделись. В их семье тоже было трое послевоенных детей: старшего я помню плохо, знаю лишь, что впоследствии он уехал куда-то на Север; средний – Шурка, привлекательный, с тонкими чертами лица, высокого роста, способный, хорошо учился в школе и дружил с моим братом Иваном, до распада СССР жил в Киргизии; младшая – Таня, которую я недолюб-ливала в детстве, наверное, потому, что младших в семьях (у нас везло Лиле!) всегда балуют. Обосновалась она где-то в Тюменской области. Ну и самый старший сын – тот самый глухонемой от первого брака. В те годы, когда мы учились в Абазе, он был уже взрослым и жил отдельно, жена его тоже была глухонемая.
Так вот этой глухонемой невестке Паша подарила как-то золотую монету. А потом поссорились, и она забрала эту монету назад! Про монету одной из маминых подруг – Анне Шевченко, жившей в Туиме, поведала сама глухонемая. Чем Анна не замедлила поделиться с моей мамой! Ведь следы подарка вели явно на Аспад – к золотым кладам Иваницкого, а потому будоражили воображение!
Впоследствии мы один за другим закончили учёбу в школе и разлетелись, кто куда. Но мои родители так и остались в Абазе, а Тахтараковы вернулись в свои родные места и поселились в Ефремкино. Прасковья умерла в 1986 году. Скоропостижно, утром не проснулась. Самого Тахтаракова не было дома. Ключ от сундука родственники не нашли, хотя, конечно, в сундуке у пожилого человека должно было быть припасено всё необходимое на смерть. Вернувшись из поездки, Николай тоже сказал, что не знает, где ключ, то есть не позволил при людях открыть сундук. Так и одели её в старенькое, даже кофта была с пятнами, нехорошо получилось. Ефремкинские бабы посудили-порядили, да на том всё и закончилось. Из детей на похороны успели приехать только туимские сын с невесткой, от них и узнала Анна эти подробности. А Тахтараков вскоре женился на какой-то Моте, тоже хакаске, одно время жил в Красноярске. Но потом, скорее всего, вернулся доживать свой век в глухие таёжные края. А теперь уж и вовсе затерялся во времени, откуда за золотом уже не приходят…
Мама предполагала, что хранителем золота Иваницкого мог быть или муж Софьи (значит, фамилия Аёшин), или отец (его фамилию, то есть девичью фамилию Софьи, мама не знала). Потому интересно было бы прочесть ту заметку в газете от 1937 года! В годы войны намытый золотой песок или самородки можно было сдавать государству. У тех старателей, которые жили на Коммунаре и официально сдавали золото, на кухне стояло по три куля муки, так как их отоваривали не по карточкам, как остальных, а вот так – мукой. Видимо, Софья сдавала то золото, которое было песком, ведь мужчин, чтобы намыть новое, не было. Потому и ели они в войну белые булки. С этим доводом трудно спорить. А тут ещё и монетка, да сундук с секретом!
Кладоискатели, начитавшись приключенческой литературы, верят, что большие клады никогда не прячут в одном месте, а делят обычно на две-три части. Вот и бродят они по тайге, ищут чужие богатства! Но жена Иваницкого, скорее всего, знала о размере клада. Потому хранитель приберёг лишь малую его часть на чёрный день. Да и куда с золотыми монетами и слитками в нашей стране «строителей коммунизма»? Разве что оставил немного на память, душу потешить! А вот золотой песок пригодился на тот самый чёрный военный день. Впрочем, Иваницкий за любую работу людям платил золотом, так что монеты могли быть в любой семье, живущей в тех местах. История золотого клада Иваницкого волновала за эти годы многих, в том числе и знаменитого сибирского писателя Алексея Черкасова, в своём повествовании слугу-хакаса он называет Имурташкой…
Интересно, знает ли Шурка родословную историю своей семьи, так тесно связанную с историей страны? Мы не виделись со школьных лет. В Абазу он приезжал лишь однажды, заходил навестить моих родителей, а останавливался у своего дядьки – Петра, русская жена которого была известным в Абазе врачом-невропатологом. В разговоре с моим отцом выяснился смешной факт, поразительное совпадение. Шурка жил тогда во Фрунзе, там же жил и племянник отца. Вот отец и поинтересовался у Шурки, не знакомы ли они? Шурка с сомнением усмехнулся, Фрунзе – город большой, столица. А услышав фамилию племянника – Немыкин Анатолий, остолбенел! Анатолий оказался непосредственным Шуркиным начальником! Их общая работа была связана с космонавтикой, Анатолий имел учёную степень, в его семье хранятся фотографии, где он снят с космонавтом Рукавишниковым. Ведь главное человеческое богатство – это ум личности!
Так вот бывает в жизни! Мир тесен и хранит множество полузабытых историй, одной из которых я поделилась с вами.

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

Семья моего отца была раскулачена и сослана весной 1930 года из деревни Левашовка Ижморского района километров за двести – в Тегульдетский район, на Чулым. Ныне это Кемеровская и Томская области. Причиной раскулачивания явилось скорее всего то, что глава семейства не вступил первым в колхоз, так как особого богатства у них не было – 3-4 лошади, 2-3 коровы, 10-15 овец.
Отец, мать и шестеро детей (младшей не было и пяти лет) были вывезены в необжитое место, кругом гарь да болота. Поселили их временно в молельню живших в семи километрах отсюда киржаков вместе с ещё несколькими семьями ссыльных. Огляделись. Прежде всего, сделали печь в горе – пекли хлеб, затем начали строить бараки. Скарба разрешено было вывезти лишь по одной подводе на семью, но почти всё пришлось бросить, так как на этой подводе везли четверых малолетних детей, а двое старших шли пешком наравне со взрослыми. Глава семьи, Лысенко Егор Леонтьевич, через год умер в ссылке от тифа. С детьми осталась одна мать, Марфа Ильинична. Мыкалась с младшими, а старшие вместе с другой молодёжью попытались бежать. Кому удалось, кого вернули…
Сын Пётр из ссылки-то сбежал, но куда дальше без документов? Кто-то присоветовал ему признаться властям, мол, сын за отца не отвечает, глядишь, и отдадут документы. Но дело закончилось томской тюрьмой, где Пётр угадал в одну камеру с дядей по материнской линии, который после одного из допросов в камеру больше не вернулся. Дожидаться этой же участи Пётр не стал и снова попытаться бежать. Удалось это благодаря полевым работам, куда гоняли заключённых, вот он и уполз по картофельной меже. Добрался до родной деревни, жил там в стогу сена, кормился у крёстного. Как-то поздно ночью, таясь, пошёл в баню, где и обнаружил его чужой мужик из сельсовета. Но случилось так, что не выдал и даже с документами помог – дал фальшивое свидетельство о рождении на имя Степана Борисовича Макарова и удостоверение о том, что он батрак. Вот с этими бумагами и уехал Пётр подальше от родных мест – в Хакасию.
С родными почти не переписывался, боялся и за них, и за себя, мать в письмах называл тётушкой. Отслужил в армии. Закончил среднюю школу. Женился. Дети родились, дочь и сын, уже Макаровы. Работал взрывником, а с 1937 года – заведующим отдела кадров Коммунаровского приискового управления треста «Хакзолото». Хотел поступить на заочное отделение в Московский институт цветных металлов и золота, но тревожился – не всплыло бы прошлое. Своё настоящее имя он скрывал даже от жены, Ланиной Елизаветы Ивановны, хотя и она прошла через те же жернова. Девяти лет осталась без матери, а затем и отец, Ланин Иван Никитович, сгинул где-то в иркутской тюрьме, получив ни за что, ни про что десять лет, или десять Пасок, как сам он говорил. Одно ладно, что дом не отобрали и семью никуда не сослали из Малого Кускуна, что под Красноярском.
Вызов на учёбу пришёл Степану в марте 1941 года, но в июне началась война. Из раскулаченных семей сразу на фронт не брали. Не доверяли. А наш Степан Макаров попал одним из первых. Первые, считай, все и погибли. Похоронка пришла в апреле 1942 года из-под Ленинграда.
После войны семья Петра Лысенко – мать, три сестры и оставшийся в живых младший брат Тимофей приняли решение сказать вдове с детьми правду. Говорить поехал Тимофей, закончивший войну в Берлине и демобилизованный в 1946 году. Он был неоднократно ранен и контужен, награждён пятью фронтовыми медалями и Орденом Славы 3-й степени и считал, что дошёл до Победы во многом благодаря тому, что на фронт попал в 1942 году, когда наши войска уже наступали. Паспорт получил уже после войны по красноармейской книжке, на этом и закончились преследования его, как ссыльного.
Приехал лишь сказать ей правду и… остался. Вот так и встретились мои отец и мать. Мама к тому времени перебралась с детьми из Коммунара в посёлок Малая Сыя, где жила у своей старшей сестры, тоже получившей похоронку и растившей своих троих детей. Хозяйство, работа, покос, дети да бабы… Мужские плечи приняли на себя эту ношу. Всех вырастили, выучили. Нас послевоенных ещё трое родилось.
Я всегда удивлялась тому, какие они разные – мои отец и мать. Он – нелюдимый, мастеровой, хозяйственный. Она – вся на виду, бескорыстная и весёлая. Иногда говорила мне со вздохом, мол, Тимофей на старшего-то Степана лишь лицом похож…
А сына своего, рождённого в 1985 году – в год 40-летия Победы в Великой Отечественной войне, я назвала Степаном.

ВНУКУ ОТ ДЕДА

В 1976 году отец выжег по дереву большую картину – копию с Пришвина «Охотники на привале», а внизу подписал: «Внуку от деда». Всё бы ладно, да вот внуков у него не было – одни внучки! Так и висела эта картина на стене в ожидании своего хозяина. Однажды, будучи дома в отпуске, я пошутила, что не видать тебе, дед, внука, пока я не рожу. Отец усмехнулся, мол, твоего мне не надо, вот род бы продлить, да фамилию сохранить (это в огород брата Ивана камешки). На что я заметила, что могу и я с нашей фамилией… Жизнь не складывалась, а возраст приближался к тридцати годам.
Отец сразу ничего не ответил, но всё посматривал на меня, принимая решение. А потом усадил рядом с собою на крылечко и начал разговор. Мол, здоровья у тебя нет. Ребёнку отец нужен. Плохие у тебя думки, дочка. Я печально вздохнула, не получив, так сказать, благословления. Поняла, что буду не понята, осуждена, а может быть, и вовсе потеряю расположение и доверие отца. Бескомпромиссная честность, порядочность во всём, забота о том, что скажут люди – это и решало в глазах отца мою будущность.
Поступить вопреки я так и не решилась. Спустя несколько лет всё же вышла замуж, как в прорубь шагнула, ничем не изменив состояния своего одиночества. В тридцать четыре года родила сына. Ещё несколько лет ждали квартиру. Ждала и картина.
В очередной отпуск я приехала домой с сыном – голубоглазым блондином с прибалтийской фамилией, который был здесь для всех чужим. Старшие-то внучки каждое лето подолгу гостили у стариков, а то и жили по году, а на моего Стёпу у родителей уже не было ни сил, ни здоровья. Мама огорчённо вздыхала, что всё в жизни нужно делать вовремя: рожать, растить, помогать.
Картину мы увезли. Она и по сей день висит в комнате сына. А в архивах отца я впоследствии нашла запись: «Мне не нравятся Надины планы на жизнь…» Я не посмела ему объяснить, а сам он так и не понял, каково переболеть туберкулёзом в двадцать лет, перенести тяжёлую операцию на лёгких, оставившую на теле грубые нескрываемые отметины. Каково видеть трусливо уходящие мужские спины. Каково закусить удила и жить с этой, никогда не заканчивающейся, бедой, которая перекалечила всю мою жизнь, и преодолеть которую я не смогла.
От меня требовалось, не смотря ни на что, обеспечить правильную судьбу. А судьба так и не захотела быть правильной…

ДАРЁНКА

В детстве я читала книгу чешского автора Секоры «Приключения муравья Ферды», которую украшали добрые и юмористичные рисунки автора. Очень хотелось прочитать её и сыну, потому я пошла в краевую детскую библиотеку, не помня ни автора, ни точного названия. Но библиотечные работники сразу поняли, о какой книге идёт речь. Листая потрёпанные страницы, я с удивлением и к своему удовольствию обнаружила, что рисунки – те же! Смешные личинки, делающие зарядку под руководством Ферды, нечаянно стукаются головами, – аж искры из глаз летят! Перечитывая книгу, я вновь переживаю приключения муравьишки, тревожусь за его муравьиную маму, беспокоюсь о личинках и яйцах, которые норовит украсть соседний бандитский муравейник!
Хочется найти и перечитать ещё одну книжку – о приключениях профессора биологии, который, став крохотным, путешествовал в собственном саду, как в диких и опасных джунглях. Он был настолько мал, что смог побывать даже внутри пустотелых трубчатых растений, сплавляясь по их соку, как по бурной реке с перекатами и водопадами. Бесценные записи и конспекты наблюдений он отправлял на веранду своего дома, привязав крохотные листочки к лапкам мотыльков, которые летели на яркий свет лампочки. И как мне было жаль, что труды его погибли под веником хозяйки, решившей навести порядок на веранде… Но, в библиотеках мне предлагают лишь книгу «Приключения Карика и Вали», тоже интересную, но, к сожалению, не ту. Наверное, максимум усилий по её поиску я приложу с появлением первых внуков!
А вот «Легенды и мифы Древней Греции» Куна я впервые прочла лишь в 20-летнем возрасте, хотя ещё в школьные годы заслушивалась пересказом этих мифов увлечённой учительницей на уроках географии. Картину «Похищение Европы» Валентина Серова я даже срисовала на большой лист ватмана, впоследствии подаренный той же учительнице. Одним словом, в отсутствии сентиментальности меня трудно упрекнуть!
Всю жизнь я мечтала о дочке, и даже имя ей придумала ещё в юности – Дарёнка. Так звали девчоночку – героиню сказа Бажова «Серебряное копытце». Сказы эти я очень любила, покупала и выписывала по почте всё новые и новые издания «Малахитовой шкатулки», любуясь тем, как они ложатся на душу очередного художника! К тому времени, когда в семье брата родилась дочка, мой поезд, как говорится, уже ушёл. Потому Иван и попросил моего разрешения отдать племяннице имя моей несостоявшейся дочки! И я согласилась.
Но с подрастающей Дашей отношения как-то не складывались. Её воображение и ранимость в раннем детстве принимали довольно болезненные формы. Она могла весь вечер проплакать лишь потому, что не могла решить, с кем сегодня будет спать: с мамой или папой! Я подсмеивалась, не реагировала на её капризы, не утешала, одним словом, не шла на поводу, хотя такой случай в общении с детьми был у меня впервые.
Очередной мой приезд в Абазу состоялся накануне начала Дашиной школьной жизни. И она вдруг поделилась со мной тем, что уже прочла «Всемирную географию», «Аргонавтов», «Одиссею», а также испытала на мне оптический фокус, описанный в научной статье. Если долго вглядываться в изображение чёрного черепа с белыми глазницами, а потом перевести взгляд на стену, то увидишь этот череп уже там, но белый и с чёрными глазницами. Чтобы продолжить общение, я поинтересовалась, а читала ли она другие мифы и легенды, например, «Орфей и Эвридика», «Персей и Андромеда» или «Прометей»? Оказалось, что нет. Я немедленно пообещала, что, вернувшись в Красноярск, сразу же вышлю ей эту книгу. Но она уже не отступала: «Расскажи сейчас!» Пришлось напрячь память! Но, рассказывая печальную историю Орфея и Эвридики, я ошибочно назвала перевозчика душ умерших Хероном. А шестилетняя Даша вдруг поправила: «Он – Харон». Я смутилась! Да уж… Рассказчица из меня ещё та, я много чего могу напутать и присочинить! Пришлось ограничиться лишь этим мифом, чтобы не быть посрамлённой ещё раз! Книгу, на обложке которой красовалась голова Горгоны-Медузы, я ей, конечно, выслала. Читала она её запоем. Косы плетут – читает. Чай пьёт – читает!
В возрасте восьми лет Даша начала писать стихи, я всячески поддерживала её в этом. А спустя десять лет, в 2006 году, она стала одним из победителей красноярского поэтического состязания «Король поэтов», заняв второе место из ста шести претендентов, что я считаю отчасти и своей заслугой! Зато имя её – заслуга моя на все сто процентов!

* * *
Я имя твоё отыскала в сказке,
ДАРЁНКА – оно говорится с лаской.
А ДАРЬЯ скажу, ощущаешь силу?
Коня на скаку, на медведя вилы!
Когда назову тебя просто ДАШЕЙ –
Желаю я счастья девчонке нашей!

Быть может, она сохранит и свою фамилию, ведь Даша – последняя в нашем роду с фамилией моего прадеда, Лысенко Леонтия Лукьяновича, в 1870-80 годах добровольно переселившегося в далёкую Сибирь с Украины.

ВЗАИМНОСТЬ

Сколько себя помню, ко мне всегда липли дети. Сама была ребёнком, а всё норовила с кем-нибудь поводиться, понянчиться.
Я школу заканчивала, когда в семье старшего брата Вениамина родилась дочка Ленка. Вот уж жить без меня не могла, как хвостик следом ходила. Убежать к друзьям удавалось лишь обманным путём, чего только ей не наплету, обойду дом, перелезу через забор, а она выйдет через ворота – и ко мне из-за угла: «Надя, ты куда?»
Залюбит какую-нибудь книжку – почитай да почитай. Причём, смешно так выговаривала: «Почикай меме!» Спроваживаю её к сестре Лиле, мол, Лиля почитает. А Лиля подучивает: «Ты скажи Наде «дорогая». Вот Ленка и возвращается: «Надя, дологая, почикай меме». Я сопротивляюсь: «Видишь, мне некогда, а Лиля не занята. Иди, ещё раз попроси». Но, у Лили очередная идея: «А ты скажи Наде «пожалуйста». И когда эта мелочь, стриженная «под горшок», с круглыми наивными глазищами просит меня с полной серьёзностью: «Надя, дологая, почикай меме пожалуйста!» – то тут уж, конечно, моя душа не выдерживает и все дела откладываются! Ведь Лиля, если и возьмётся читать, то нарочно будет читать ей «бу-бу-бу», без выражения, в итоге Ленка сама отбирает у неё книжку и несёт к кому-нибудь другому.
Как-то сидим на кухне, вяжем да разговариваем. У Лили спицы так и мелькают, она по этой части в маму пошла – ловкая. Ленка смотрела-смотрела, да и спрашивает: «Лиля, а почему ты так быстро вяжешь?» «А я тихо не умею», – отвечает Лиля. «А вот Надя моя умеет», – гордо заключает Ленка и прижимается ко мне потеснее, всем своим видом демонстрируя солидарность со мной – тихоней! Мама с улыбкой смотрит на нас и философски замечает: «Как Надя своих детей будет ростить – ума не приложу, даже набить не сумеет!..»
Пяти лет Ленка осталась без отца. В мои обязанности входило увезти её на каждое лето к деду с бабкой в Абазу, в мае – туда, в августе – обратно, да и отпуск там же, с нею вместе. Все остальные каникулы – опять же у меня. С работы вернусь: то волосы на расчёску намотает, хочешь – стриги, хочешь – расчёску ломай; то рисует весь день масляными красками, всё изрисует – и руки, и постель, и спальную рубашку! Уже большая была, лет тринадцати, какие-то пузырьки у неё по подошвам ног пошли, то ли от чужой обуви, то ли в бассейне что подцепила. Повела я её к дерматологу, а там посоветовали лечить народным методом – завести тесто на уксусной эссенции, накатать крошечных колобков и к проблеме приложить. Приложила, замотала полиэтиленом, мол, потерпи да потерпи. Развернули – нет пузырьков, уже ямки вместо них выжгло! Ноги «горели» всю ночь, а я всю ночь платком у её ступней махала, чтобы ветерком облегчить боль. Потом два выходных дня таскала её до туалета на собственной горбушке! А в понедельник в школу она уже своими ногами пошла с горем пополам. Такой вот из меня «лекарь» получился!
Однажды отправили меня в дальнюю командировку, на учёбу в Тбилиси – курсы Всесоюзного института стандартизации и метрологии, аж на два месяца. Поначалу интересно было: метро, в магазинах чеканка, кинжалы на бархате, керамика – как в музее. Фуникулёр, Пантеон, могила Грибоедова… Съездили в Мцхета – древнюю столицу Грузии, в Гори – на родину Сталина. А потом я затосковала по дому. Расселили нас по частному сектору. У хозяев сдавалась полуподвальная комната, с винным погребком за стеной. Проживали мы там с женщиной из Иркутска, а остальные студенты предпочли жильё в других домах – потеплее да посветлее. А мы уж не стали своих хозяев обижать, хорошие они были люди. Во дворе сад – туя и виноград, с голубой листвой от медного купороса, да гамак, в котором я и проводила всё своё свободное время. Но главное богатство дома – хозяйские внучки: Эка, Тыя и Хатуна. Красавицы! По-русски говорили неважно, а маленькие и вовсе – понятно произносили лишь слово «маникюр». Красила им лаком ноготки на все лады!
Ребятишки со всей улицы без конца рядом крутились. То котят мне на лечение несли, то считать учили до десяти. Я чертыхалась, мол, в путних языках складно: «раз, два, три», или «айн, цвайн, драй», или «ван, ту, фри». А на грузинском – язык сломаешь! А потом придумала: «эрти, ори, сами – дедушка с усами!» Так и запомнилось! Дети даже концерт для меня ставили – поют в ручку от скакалки, как в микрофон, танцуют! А я своих артистов учила в «Выжигало» играть. Вначале никак не могла поделить их на две команды – все хотели быть в моей! Потом правила игры объясняла. Спрашиваю хозяйку: «Как будет мяч по-грузински?» «Бурти», – отвечает. «А руки?» «Хели» «А ноги?» «Пехи». Так и объясняю: «Берёшь «хелями» «бурти» и бросаешь, а вторая команда «пехами» убегает. И научила, как ни странно!
Самолёт пролетает, я провожаю его глазами и вздыхаю: «В Красноярск полетел». А если и промолчу, так кто-нибудь из них заглянет мне в глаза и спросит: «В Красноярск полетел?»
Интересуюсь у Давида: «А как тебя мама ласково называет?» «Дато», – отвечает. «А ещё как? Вот у нас, например, Иван, Ваня, Ванечка, Ванюша, Ванька. А у вас?» «А у нас Дато». Я смеюсь, а он обижается.
А с едой какие проблемы были в Грузии! Всё чужое. Съем ложку супа, следом пол стакана газировки – жар заливаю! Только хлеб лаваш для желудка и годился, я и до сих пор его люблю.
Берёзу нашу лишь однажды там увидела. Трамвайные пути ремонтировали, так вот забор был с берёзовыми столбиками. Я даже расплакалась. Вроде и сосны есть, но шишки на них – больше наших кедровых. Всё другое… Светофоров на дорогах мало. Как водители разъезжаются – один Бог знает! Одна улица едет, другая стоит. Потом на перекрёстке кому-то удаётся договориться – вторая улица едет, первая стоит! Для женщины всегда притормозят – остановка, не остановка. Уж где-где, а в Грузии красивой женщиной легко себя почувствовать! Порой так и хотелось в сдержанный Красноярск, где идёшь себе – и никто на тебя внимания не обращает! Но лучшее воспоминание – это, конечно, дети. Рыжие и чёрненькие, большеглазые. Очень уж симпатичные дети в Грузии.
Вернулась оттуда домой, долго ещё они у меня в глазах стояли. Пошла на нашу фабрику «Сибирская игрушка» и, воспользовавшись служебным положением, накупила там пенно-латексных игрушек – Чебурашки, как прянички золотистые, лошадки, лесовички, волк с зайцем из «Ну, погоди!», курочка Ряба… У нас красивые игрушки тогда выпускали, а я работала государственным инспектором, проверяя их качество. Запечатала посылку и отослала в Тбилиси, к каждой игрушке записочку приложила: Эке, Хатуне, Тые, Мзии, Гиа, Нодари, Лие, Нине, Дато…Помнят, поди-ка!

ЕСТЬ ТАКОЙ ПАРЕНЬ

Шумное и весёлое новоселье, куда меня пригласили, обещало никогда не кончиться. Но была пятница, и вечером меня уже ждали друзья, последней электричкой отъезжающие до Дивногорска, чтобы отдохнуть в выходные дни на берегу Красноярского моря. Заранее договорились, что опоздавшие, в случае чего, будут разыскивать своих вправо по берегу. Мне предстояло это «вправо по берегу», так как на электричку я опоздала. Последняя «Ракета» тоже ушла из-под носа. Но стремительный рывок на близлежащий автовокзал всё же дал свои результаты – я успела на последний автобус.
Сидя на рюкзаках знакомых рыбаков, я предвкушала, каким сюрпризом будет моё явление народу. Но дивногорские автобусы меня тоже не ждали. Потому «явление» откладывалось. Единственным случайным транспортом до моря оказался мотоцикл с коляской, хозяин которого удивлённо остановился около меня на почти безлюдной набережной, ещё горячей после дневного летнего пекла. В люльке лежала здоровенная щука, свежепойманная дивногорским охотоведом, а его зелёный с жёлтой полосой мотоцикл незапланированно мчался через мост по тёмной пустынной дороге к желанному берегу. От предложенных денег парень отказался, чем вызвал моё смущённое удивление: «Баптист что ли?». В ответ я была отнесена к разряду ненормальных и отчаянных дур. А чистосердечного «спасибо» оказалось достаточно обеим сторонам. И я, легкомысленно попрощавшись, пошла вправо по берегу, держа в руке портфельчик с лежащим в нём здоровенным куском торта с новоселья и лёгким пледом леопардовой расцветки! Берег был усеян кострами, палатками и их счастливыми обитателями. Звук отъезжающего мотоцикла не тревожил. Я была уверена, что мои где-то рядом. Но на призывные крики откликалось лишь чужое, слегка подвыпившее «Ау!» И мне понемногу становилось не по себе.
Стояли лучшие, равные теплом, дни и ночи, и я уже собиралась, слегка опасаясь муравьёв, отступить подальше в лес и переночевать до рассвета где-нибудь под деревом, завернувшись в уютный плед (летом каждый кустик ночевать пустит!), когда позади послышалось тарахтенье приближающегося мотоцикла. Свет фары кружил между деревьями и искал явно меня. После некоторых сомнений «явление» состоялось, и я снова выслушала «комплименты» насчёт ненормальной и отчаянной дуры. С чем в этот раз пришлось согласиться!
Оставив казённый мотоцикл рядом с сочувствующей палаткой, «вправо по берегу» мы пошли уже вместе. Берег, представлявшийся мне ровной полосой, посыпанной песочком, оказался колючим и мокрым, кроме того, он то и дело пересекался «заливами». Преодолев несколько из них в обход, как и поступают обычно настоящие герои, вместо ответных голосов моих друзей я вновь услышала позади звук мотоцикла. Мы замерли. А через мгновение уже бежали стремглав, перепрыгивая через воду, кусты и поваленные деревья. Наградой за рекордный бег с препятствиями было казённое имущество, которое молча стояло на прежнем месте, целое и невредимое, выделяясь в темноте жёлтой полосой! Мы облегчённо вздохнули.
Уже почти не протестуя, потеснив ни в чём не повинную щуку, я безропотно примостилась в люльке, и минут через тридцать мы были уже в Дивногорске, усталые и мокрые.
Комната, где жил Андрей, мне показалась огромной и больше похожей на мастерскую при гараже: верстак, инструменты, запчасти… Благом цивилизации была тёплая вода, а из еды желанным деликатесом – банка тушёнки из запасов Андрея и вкусное содержимое моего портфельчика. Нашлась и раскладушка.
Утром я, отказавшись от проводин и оставив своего спасителя ремонтировать оторванное от мотоцикла крыло, покинула Дивногорск.
Выходные дома прошли скучно, не смотря на всеобщее гулянье по поводу Дня молодёжи. В понедельник знакомый рыбак, сослуживец моих друзей, видевший меня на пути в Дивногорск, поинтересовался у них, встретились ли мы? Началась паника.
Позже выяснилось, что, соблазнившись на случайно подвернувшуюся лодку, они переправились подальше от цивилизации, на один из множества мысов, откуда был совершенно не слышен мой слабый голос. Лишь тарахтенье мотоцикла до глубокой ночи стелилось по морю эхом, мешая восприятию красот дикой природы!..
Эти события произошли в 1978 году. Быть может, он и сейчас живёт в Дивногорске – хороший парень по имени Андрей.

«ЖЕЛЕЗНАЯ ТЁТКА»

Впервые попасть на Столбы мне удалось неожиданным образом. Живя в общежитии Электровагоноремонтного завода, я мастерила для себя и девчонок украшения-брошки из бусинок виде кисточек черёмухи, красной смородины, гроздочек рябины… В ход шли любые разрозненные стекляшки. Готовые украшения нарядно красовались на белом покрывале в ожидании 8 марта.
В комнату пришёл гость – давний знакомый Лиды Воронковой, внешне неприметный парень, худой, костлявый и нахально смелый. Позже я узнала, что зовут его Володей Михайленко, но все называли его Малышом. Увидев брошки, он принялся выпрашивать у меня одну для своей мамы. Девчонки обступили: не отдавай без шоколадки! А Малыш ответил, мол, что шоколадка – съест, и нет её, я лучше её на Столбы свожу. Лида одобрила: «Не пожалеешь!»
На субботу ничего не планировалось, потому я, недолго думая, согласилась. Стояли последние зимние деньки, скалы в районе Такмака соединяли хорошо утоптанные тропы, с которых не вдруг-то свернёшь – рискуешь начерпать снега за голенища. Прежде всего, пошли на Такмак, а первым испытанием стал прыжок через глубокую каменную щель, что я проделала, замерев от страха. Хотя мелочь-школьники, снующие у нас под ногами, преодолевали эту преграду, глазом не моргнув. Малыш на скалах вёл себя уверенно, то есть явно был здесь не новичком, чем быстро снискал моё уважение.
С высоты оглядели окрестности: Ермак, Китайская стенка, Сторожевой, Цыпа, Жаба, Воробушки. На, казалось бы, неприступных скалах там и сям виднелись отчаянные покорители вершин, что вызывало моё восхищение и зависть. Малыш вёл меня от скалы к скале – за день подходяще километров намеряли. К моему удивлению оказалось, что его тут знали все! Отовсюду неслись приветствия и шутки, но вопрос о том, где он собирается ночевать, застал меня врасплох. Вроде, с ночивьём не собирались. Но, иду, помалкиваю. Одной дорогу назад всё равно не найти. Из разговоров со встречными-поперечными я поняла, что мы, оказывается, планируем ходить всю ночь от избы к избе, насколько сил хватит. Что ж, экскурсия – так экскурсия! Любопытство взяло верх. Совершенно новая для меня, неизведанная стихия Столбов! В какой-то избе, по-моему «Медея», нам налили тазик супа. Непостижимо, но мы смели его в один миг. Налили столько же добавки, но и это тоже было съедено с не меньшим аппетитом. Куда только влезло! Народ вваливался толпами, одних гостей сменяли другие. Но тепла печки, шуток, приколов и песен хватало на всех.
«Отогрелась? – спросил Малыш. – А теперь пошли. Только не оглядывайся». По глубокому снегу мы поднимались в крутую гору. Вернее, почти ползли, обрываясь и скатываясь, цепляясь за кусты и деревья. Когда, наконец, добрались до верхней площадки, и мне было позволено обернуться, я замерла, как зачарованная. Передо мной сиял Красноярск. Весь в ночных мерцающих огнях, огромный и величественный. Я ошалело опустилась на снег, не в состоянии отвести глаз от этого зрелища. Видовка. Место, где, наверное, не один новичок испытал восторг от осознания столь близкого соседства двух таких разных, но невыразимо прекрасных миров – мира дикой природы и мира цивилизации. Именно там я решила для себя, что ещё вернусь сюда. Обязательно вернусь! Но тогда я ещё не знала, что душу свою, спустя годы, я оставлю не здесь, а на Диких Столбах.
Туда нас привёл уже Женька Демченко, «скромно» именовавший себя Штирлицем. Привёл, да так и «забыл» там лет на пять!.. Это были лучшие годы моей свободной, бесшабашной и отчаянной молодости, подарившие мне друзей на всю оставшуюся жизнь.
Стоянка наша была под Крепостью – всего вдоволь: воды, дровишек, потому и называлась вполне заслуженно – «Ленивые». Дальше тропа уходила на Развалы – гряду огромных необжитых скал с причудливыми названиями: Таганай, Лендаха, Изюп, Будда, Чуя… Но полазить мы любили в основном по Крепости. Преодолев Коровий лаз, то поднимались всё выше и выше, то опускались шкуродёром в глубокую щель; то приходилось лезть ползком, лёжа на спине, по узкому лазу, который заканчивался над обрывом. На выходе надо было высунуться наружу почти по пояс, приподняться и, нащупав вверху каменные «карманы», подтянуться на одних пальцах и выбраться наружу над этой бездной, преодолевая и свой вес, и страх высоты, и неизвестность – дотянусь ли, смогу ли? А похвала от нашего командира Шуры Проскурина была весьма лаконичной: «Железная тётка!», что равнялось, по меньшей мере, медали «За отвагу»!
Иногда заходили в гости на «Медовый Месяц». Это была девчоночья стоянка на каменистой площадке – малодоступное закрытое место в районе Крепости. Воду им приходилось туда издалека таскать, потому и ценили особо каждую каплю. А тому, кто сможет подняться на отвесную стену их каменного логова, обещали налить кружку! Из наших напился только Олег Шейдин, но не за покорение, а за многократность попыток! Очень уж пить хотелось. А стена была такой же неприступной, как те «железные тётки» с «Медового».
Однажды сидим на Крепости, смотрим вниз – гостит кто-то у нас на стоянке. Спустились – компота нет! Кто выпил? Да кто нас не боится!
Походы на Дикари чередовались со сплавами по Мане, посещениями Караульной пещеры… Наши ребята как-то запротестовали: «Давайте лучше на Ману. Там плот связал и плыви себе, загорай, делать ничего не надо. Тётки накормят, и посуду помоют!» Но мы упёрлись: «Тогда без вас пойдём». Собрали рюкзаки, тяжеловато получилось: палатка, топор, пила, спальники, еда… В пятницу после работы втроём и отправились: Тома Кузина, Валя Бохан и я. До культурных дошли благополучно, а там к нам пьяный оболтус пристал, мол, не отполовинить ли у вас рюкзаки? Мы виду не подаём, кричим: «Шура, Толя! Догоняйте скорее». Этот хлыщ струхнул, решил, что мы не одни, ретировался. А мы нажали на педали. Обычно отдыхаем у Слоника, а тут Пыхтун мигом преодолели, влетели наверх и, не останавливаясь, мимо «Свободы», на тропу – и к себе на Дикари. Рюкзак тяжёлый, иду, согнувшись и почти уткнувшись в Томину спину. Ворчу, что ночь уже, а этой дороге конца-края нет; когда, наконец, до Манской Стенки доберёмся? Тома вдруг со смехом останавливается, а я стукаюсь лбом об её рюкзак: «Надь, так мы же не через Манскую Стенку идём, а через Барьеры!» Это я на скорости и с перепугу даже не заметила, что мы после развилки идём не пологой и сырой манской тропой, а напрямик, преодолевая три крутых подъёма!
Остаток пути прошли без приключений, но спали с топором в изголовье, хотя на Диких Столбах чужих уже не бывает. А наши мужики назавтра подхватились спозаранку – и к нам. Выползают виноватые из-за кустов: «Как вы тут?.. А нас здесь накормят в конце-то концов?!» От обид не остаётся и следа, когда мы видим смущённо-наглые и такие родные рожи!
В 1978-79 годах в заповеднике произошли крутые перемены, резко поубавившие численность племени столбистов. Корни обрывались с болью, избы лесники сожгли, и даже настил на нашей стоянке раскатили по брёвнышкам. Деревянный Одиссей сиротливо взирал на пустынную поляну, вспоминая о беспечальных временах, когда здесь не смолкал смех и звенела гитара… Из хранившейся под тайным пеньком посуды, я нашла лишь серебряный ресторанный нож, когда-то «неведомыми путями» перекочевавший сюда. Он и сейчас хранится у меня дома, как реликвия той счастливой поры.
…Годы летят быстро. Накануне моего 55-летия, то есть выхода на пенсию, у нас на работе организовали коллективный выезд на Камарчагский аэродром, где все желающие могли прыгнуть с парашютом. Сомневалась я недолго! На высоте один километр на мгновенье замерла у люка самолёта, но всё же сделала этот шаг в воздух и ветер, хлебнув порцию остро знакомого мне адреналина!.. А разве иначе могла поступить «железная тётка»?

НА СТОЛБАХ («ИЗЮБРИ»)

Константину Ерёмину

В вершинах деревьев тревожился ветер,
Не в силах замедлить уход сентября.
Был день именин самых лучших на свете
Трёх женских имён, что даются не зря.

Читались стихи, и гитара звенела.
Изба для гостей не жалела тепла.
И не было нам ни малейшего дела,
Что где-нибудь есть поважнее дела.

В осеннем просторе качели летели!
Из марева бани да в снег босиком!
Там чистыми были и мысли, и тело,
И было душе беспредельно легко.

В подарок кедровые ветки вручались
И гриб-дождевик на ковре изо мха.
Меня поздравляя, деревья качались,
Мол, эта погода не так уж плоха!

Хоть снег островками, а рядом, взгляни-ка,
По белому, зелени и желтизне
Алеет нетронутая костяника –
На вид хороша и съедобна вполне!

Как пахнут пустые пчелиные соты!..
Играет Сашко на душевной струне.
И здесь забываешь, откуда и кто ты.
Осеннее имя подарено мне.

НОСТАЛЬГИЯ

Когда Стёпе исполнилось десять лет, мы с ним поехали по туристической путёвке в Болгарию. Получилось это случайно. Деньги я копила на комнату гостиного типа, но цены бежали быстрее, чем пополнялось содержимое моего кошелька, догнать не удавалось. Потому перспектива развода уходила за линию горизонта. Видимо, кто кого переживёт…
Я сидела на работе, шмыгая носом и роняя слёзы на готовые к выдаче сертификаты. А один из клиентов, ставший невольным свидетелем этих слёз, вдруг сказал: «Да плюньте на всё. На эти деньги можно за границу съездить». «А почему бы и нет?» – подумала я. Сбережений хватало или на Объединённые Арабские Эмираты, или на Болгарию. Решили ехать к братьям-славянам, соблазнившись ещё и тем, что маршрут путёвки лежал через Ленинград.
В Ленинграде стояли белые ночи!.. Нас, провинциалов, удивляло всё. Станция метро «Невская» – вся, будто в чешуйках кольчуги. Бесконечность магазинов «Гостиного двора». Светофоры на Невском проспекте, зелёный свет которых горит так долго, что дорогу пешеход может перейти трижды, а в нашем Красноярске – всё для транспорта, вечно бежишь, как ошпаренный. Дворцовая площадь с импровизированной лёгкой сценой, на которой пела группа «Руки верх», кидая в толпу молодёжи футболки с одноимённой надписью и кроссовки. Народ ревел от восторга! Но мы купили игрушечный мотоцикл, высекающий искры из заднего колеса! И Стёпу не интересовало ничего, кроме этой игрушки: «Мам, смотри, как он через провода перепрыгивает!» От сцены по площади тянулись бесконечные провода. И до «Атлантов» Стёпе не было ни малейшего дела, как я ни пыталась привлечь к ним его внимание! Посетили «Эрмитаж» с Рыцарским залом, доспехи рыцарей в котором впору разве что 15-летним мальчишкам. Видимо, человечество значительно выросло со времён Ледового побоища! Навестили в «Эрмитаже» и мою «Юдифь», что получилось довольно стремительно, так как Стёпа упорно тянул меня покататься на метро! Тапки из войлока посетителям в этом, 1995 году, уже не выдавали, из-за чего немилосердно страдал удивительной красоты паркет Зимнего дворца. Побывали и в Петродворце, где, омывая золотые скульптуры, били фонтаны, а по дорожкам прогуливались почти настоящие царь Пётр и царица Екатерина!
Самолёт на Болгарию был полон детей. При приземлении в аэропорту г. Бургас все они, будто сговорившись, захлопали в ладоши!
За две недели отдыха мы не только подпалились на солнце и наплескались в море, но успели и многое увидеть. Это, прежде всего, дельфинарий в г. Варна, куда нас свозили полюбоваться на умниц-дельфинов. Посещение ресторана «Лагерный огонь», где удивительные болгары – парень с девушкой – ходили босиком по раскалённым углям, а мастер-гончар обучал детей лепить посуду на гончарном круге, чем воспользовались и мы.
По утрам нас ждал шведский стол, обедали мы на пляже, как придётся, а вечерами ходили по маленьким уютным ресторанчикам. Особенно полюбили один, официант там был одет морячком и всегда приветливо улыбался нам. Однажды за соседним столиком угадала старушка-немка, которая пренебрежительно отбросила официанту на край стола пустую пачку из-под сигарет, мол, какого чёрта не убираешь. Как будто эта пачка была стеклянной, и он мог видеть, что она пуста!.. Официант прятал от нас глаза. А я поняла, что не хочу ей простить ни этого морячка, ни ту давнюю войну, на которой погибли мои дядья… Захотелось домой. И как можно скорее. От чужой речи, от чужой музыки и от этой полулысой старушки. Эмоции побеждали разум. В душу вошла ностальгия…
В самом конце срока путёвки мы решили не отказываться от предложенной поездки в Турцию. Автобусом – на один день и одну ночь. На таможне при пересечении турецкой границы без конца крутили запись скандальной встречи Жириновского с Немцовым. Они насмешили весь мир, а не только перестроечную Россию! Русские с улыбкой смотрели эту запись, подспудно тревожась: что там дома? Ведь мы уже полмесяца без новостей из России, без программы «Время», без «Взгляда», недавно потерявшего Листьева…
Стамбульская гостиница, куда нас поселили, была неподалёку от пролива Босфор. На противоположной стороне – уже Азия. Купола, мечети, башни… Мы ходили со Стёпой по набережной, ошалевшие от впечатлений! Я сожалела о хорошем фотоаппарате, так как с собой у нас был только «Полароид», выдававший плохонькие мгновенные фото.
В соборе св.Софии Стёпа выдернул сам себе давно уже качавшийся зуб. После долгих поисков мы нашли-таки каменную щель, куда и опустили этот зуб на веки вечные! Впечатляющей «экскурсией» было и посещение стамбульского магазина под названием «Базар»! Сияли витрины с огромным количеством золотых украшений, громоздились горы ковров и ковриков, бочек и бочоночков, велосипедов и велосипедиков. Изобилие как-то грустно потрясло моё воображение!.. В одном из отделов с сувенирами усатый турок нарядил Стёпу в феску и дал ему в руки саблю, преобразив голубоглазого блондина в турчонка! Надарил нам сувениров, не смотря на моё сопротивление, так как отдариться нам было нечем – я не догадалась ничего взять с собой из дома. Долларов на Турцию почти не оставалось, потому мы купили там лишь арбуз! Для Болгарии доллары уже были наменяны на левы, а вот поменять рубли на доллары – это оказалось за границей неразрешимой задачей, никому не нужны наши деревянные! Пришлось тратить всё «лишнее», лишь вернувшись в Ленинград!
Устав от Турции, автобусного комфорта и даже от болгарского моря, мы спешили домой. В ленинградском аэропорту музыкой звучали обычные переговоры работников по громкой связи на РУССКОМ языке! Бросив вещи в гостинице, сразу же побежали в закусочную, где на витрине красовалась наша еда – манты и пельмени. Но на моё: «Мне одни манты и одни пельмени» буфетчица грубовато и без тени смущения ответила: «Какие манты? Нет мантов». Меня разобрал смех! Я готова была обнять эту тётку за нашу, весьма доходчивую, русскую речь!
Из Ленинграда мы самолётом отбыли домой. В Красноярске приземлились на рассвете и, увы, без аплодисментов!.. Люди торопливо бежали к автобусу, подъехавшему к трапу. А Стёпа вдруг сказал: «Не торопись, мама, это наша земля».
Вот и он впервые испытал это чувство, которое называется ностальгией. От греческого nostos – возвращение и algos – боль, или тоска по родине.

ГЕОГРАФИЯ

Севастополь и Анапа,
Дагомыс и Туапсе…
Загорали до арапов
Мы на пляжной полосе!
К морю то из Гузерипля,
То Бахчисарай открыв,
Мы стекались, просто липли,
Весь песок собой накрыв!
Потрясённо вечерами
Провожали солнца шар.
Гасло в море это пламя,
Плыл малиновый пожар.
Парус на закате замер,
Жаль, что снимок чёрно-бел.
Не имели кинокамер,
Каждый душу лишь имел.

С той поры промчались годы.
Снова море – «Слынчев Бряг».
Вроде, повезло с погодой,
Только что-то здесь не так…
Солнышко встаёт из моря,
Отсияло день – и прочь.
Всё прекрасно, я не спорю,
Но не так приходит ночь!..
Серый пляж, пустой, безлюдный.
Утром будет чистота.
Но на сердце как-то скудно –
География не та!..
Мне тревожит душу парус
На малиновой волне.
Лучше моря не встречалось,
Чем на нашей стороне…

ПЕСНЯ

Девчонки запели её в кафе. Так слаженно запели, печально и тревожно, что все мы замерли, заслушались. Мне показалось, что песня эта здешняя, о нашей молодости, а Таня, Люда и Вера – первые её исполнители.
К именам следовало бы добавить и отчества, потому что в кафе мы собрались нашим 10 «в» классом по поводу 35-летия после окончания школы. Но возраст куда-то улетучился, исчез, и Владимир Михайлович здесь опять был Шикой, а Надежда Тимофеевна – Надюхой! И лишь Тамара Дмитриевна была и всегда будет для нас Тамарой Дмитриевной – учителем и главным магнитом здешних мест. Она тоже вслушивалась в песню, задумчиво подперев щёку рукой:
На тропе, что Луной запорошена,
Мы с тобой распрощались давно.
Что ж ты ходишь за мною, хороший мой,
Что ж ты снова стучишься в окно?
Мелодия была какой-то по-особенному русской, широкой, протяжной, с надрывом в последней строке, будто вобрала в себя всю тоску и печаль русской женщины. У такой песни не может быть авторов! Она неминуемо должна была стать народной, даже если бы кто-то и попытался уверить всех, что автор – он! А девчонки всё пели:
Ведь не я позабыла да бросила,
Сам решился на выбор такой.
И не я тебя, милый, заставила
Целоваться на свадьбе с другой.
Слова не отпускали душу. Я боялась поднять глаза, потому что знала, что наткнусь на печальный взгляд Романа. Знал и он, почему я сижу, боясь шелохнуться, и до боли сжав горячие ладони. Всё, конечно, давно прошло. Осталось там, где уже ни к чему искать виноватых. Но ещё звучала песня, будто отвечая на все незаданные вопросы:
Я пошла бы с тобой за околицу,
Гордость выйти к тебе не велит.
Если сердце моё успокоится,
У подружки твоей заболит.
К плечу прикоснулась Катюша. Я вздрогнула. И, подняв голову, увидела спину Романа, который неслышной цыганской походкой торопливо выходил из зала покурить. Его жена озабоченно крутилась на стуле. А песня решала за меня:
От тебя не закроюсь я ставнями,
Посидим у окна моего.
Только счастья чужого не надо мне,
Хватит мне на мой век своего.
Позже девчонки пели её ещё и ещё раз. У камина, на летней кухне, дома у Тамары Дмитриевны… Спорили, чей мотив вернее. И даже уверяли, что по радио поют больше куплетов.
По радио… Значит, песня известная. Вернувшись в Красноярск, я обошла все близлежащие ларьки и напрасно пересмотрела множество кассет с записями «Золотого кольца», «Балаган-лимитед», Надежды Бабкиной, так как все продавцы на мои вопросы и напевы лишь пожимали плечами.
Уверенность найти песню таяла с каждым днём, но вдруг на даче в Крючково с противоположной горы порывом ветра отчётливо донесло мелодию: «Что ж ты ходишь за мною, хороший мой?..» Это была не Кадышева, не Бабкина, а кто-то ещё… С дачи нас прогнал дождь, а утром в понедельник я поднялась с твёрдым намерением выйти из дома и без песни не возвращаться. Вооружилась зонтиком и пошла, куда глаза глядят! Рынок, ларьки, отделы магазинов… Но везде и всюду опять требовалось дать название и исполнителя песни.
В одном из павильонов на Комсомольском проспекте помимо музыкальной витрины моё внимание привлекла ещё и продавец – приятная женщина русской внешности, которая, улыбнувшись, сразу ответила: «Да, знаю. Эту песню пела моя мама, она с Урала её привезла, песня старинная, народная. Да вот она». И включила запись. Пела солистка группы «Белый день» Лена Василёк. Она пела, а я плакала.
Кассета была здесь в единственном экземпляре. Но уже никакого труда не составило купить её в нужном количестве, пройдя обратным путём всё по тем же ларькам! И полетели бандероли с песней в Абазу, Иркутск, Братск, неся с собою память о нашей летней встрече и светлую печаль о несбывшемся когда-то счастье…
Я от души благодарна профессионалам, но… прошу их простить меня, потому что всё равно лучше наших девчонок эту песню не поёт никто!..

* * *
Я снова к будням привыкаю
На пять неумолимых лет.
И, улыбаясь, вспоминаю
Глаза друзей, их смех и свет.

Я снова там, где скажет Шика
По-философски о второй,
Мол, если вовремя не выпить,
Загубишь первую порой.

«Не нолито», – промолвит Журов,
И мы немедленно нальём!
А чтобы не был Паршин хмурым,
За гайку тост произнесём!

Напиток Найденко Серёжи
Там шёл, понятно, на ура,
Хоть после Загородин рожу
«Под сварку» подставлял с утра!

Я помню, как ходили в баню.
Камин… Туманы над рекой…
Как пела нам Рехлова Таня,
Что целовался он с другой!..

«Сердца свои не остудите!» –
Главнейшую из теорем
Докажет снова нам учитель.
Накормит строганиной Рем!

И тихо Таня Соловьёва
Шепнёт: «Как здорово, что здесь
Сегодня встретились мы снова!»
А я пойму, что счастье есть!..

2002 г.

НЕИСПОЛЬЗОВАННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Мне вырезали аппендицит. Первый приступ настиг во время командировки в город Черногорск. Вещи – в гостинице. Варенье, привезённое из Абазы – в камере хранения абаканского ж/д вокзала. Ну, как тут болеть? Приступ отступил, и я выпросилась из больницы.
В Красноярске бок продолжало покалывать и тянуть. От лыжных пробежек с друзьями пришлось отказаться. Но как быть с работой? Я на тот момент исполняла обязанности начальника отдела, коллектив – неопытные молодые специалисты. Ну и дотерпелась. Лопнул мой аппендицит. Наверное, когда кошка Ночка прыгнула на меня с подоконника. Живот полыхал огнём. Добралась до вахты на первом этаже, вызвала «Скорую». Пока собиралась, врач огляделся: «Красиво у вас». Входная дверь моей гостинки изнутри была исписана множеством пословиц и поговорок, свободным оставалось лишь небольшое пространство внизу, где писать можно было только лёжа на полу! Увлечение пословицами началось с этой комнаты, полученной мною в Черёмушках, которые казались друзьям такой запредельной далью, что первое время ко мне почти никто не ездил. Вот и появилась на двери первая пословица: «Для друга семь вёрст – не околица!» Но друзья со временем так пообвыкли к этой «околице», что порой хотелось одиночества! Потому вторая пословица была такая: «Гостям радуются дважды – встречая и провожая». Но это не помогало, и около дверной ручки я красным цветом вывела: «Стоячий гость хуже сидячего!» Писала я кисточкой разноцветными яркими лаками, с использованием букв разнообразных размеров и шрифтов, сожалея о том, что в своё время не пошла учиться в художественное училище. Леонардо да Винчи из меня бы не получился, а художник-оформитель был бы, я думаю, неплохой. Так и повелось, дверь моя становилась всё привлекательнее, а коллекция поговорок всё пополнялась и пополнялась: «Ничего, что дом сгорел, зато клопы подохли!», «Меньше знаешь – крепче спишь!», «Пока толстый сохнет, худой сдохнет!», «Холостому везде плохо, а женатому – только дома!»
Вот ими и зачитался врач «Скорой помощи». Операция получилась сложной, перитонит, но и я оказалась живучей. На седьмой день уже встала и начала помогать лежачим: кого отвязать от кровати после наркоза, кому судно подать, кому подушку взбить. Пожилая женщина, соседка по палате, удивлялась: «Почему ты в медицину не пошла? У тебя же призвание!»
Когда мой полуторагодовалый сын, едва-едва отученный от пустышки, пошёл в ясельную группу детского сада, и воспитателям с трудом удавалось оторвать его от меня, у меня просто сердце разрывалось от тревоги, казалось, что он плачет там, не переставая. Потому я откликалась на любую их просьбу: рисовала картинки на кабинках, стульчиках, оформляла группу для буден и праздников. Шила пустотелую матрёшку, в которой дети искали маленькие подарочки в свой день рождения. Придумала оригинальный стенд с сидящей на жёрдочке сорокой, где родители читали смешные скороговорки, уча детей правильно произносить слова и звуки. На стенде постоянно заменялись картинки и загадки. А воспитатели поражались: «Какая обувь?! Вам же надо воспитателем работать!»
Качеством обуви я занималась тридцать лет своей жизни. Старалась делать эту работу честно. Но всегда знала, что это дело не моё.
Стёпа пошёл в школу. А я – в родительский комитет! Время перестроечное, девяностые годы. Зарплату не платили по несколько месяцев. В школе тоже всё рушилось: требования к учёбе падали, организация досуга никакая, занятия спортом становились платными. Учителям, которые продолжали любить своё дело, требовалась помощь.
И я ходила в класс с диапроектором и диапозитивами, рассказывала ребятишкам о рисунках московской школьницы Нади Рушевой, о крепостном художнике Тропинине, о «Сикстинской мадонне» Рафаэля, о «Юдифи» Джорджоне, о картинах Константина Васильева, не признанных в официальных кругах, но сохранённых на средства, собранные простыми людьми.
Дети – благодарные слушатели. Жаль только, что так быстро вырастают! На выпускном вечере после девятого класса, как маленькие, попросили в подарок по мягкой игрушке! Помимо этого, мы приготовили им шуточные призы, таинственно завёрнутые в бумагу, надписи к которым сочиняла я, например:
Любимой книжке посвящаю
Всё время личное своё.
И день, и ночь её читаю.
Вот детективчик, ё-моё!
А в подарок – книжка «Красная шапочка»!
Наверное, я смогла бы работать в школе, да вот хотя бы «Труды» преподавать. Сколько скучных белых мыльниц мною разрисовано золотыми рыбками и кустодиевскими красавицами? А сколько разделочных досок с весёлыми домовыми украсило кухни моих друзей? Из похожего на пластилин, но твердеющего материала «Пластика», я лепила украшения – яркие яблочки и цветы, когда в магазинах детской бижутерии ещё и в помине не было. А недавно, проходя мимо бетонного забора, огораживающего стройку, я обнаружила замечательную глину, которой обязательно найду применение! Потому что по натуре я – ремесленник, мастеровой человек. Чему бы и детей научила.
Ещё смогла бы работать в зоопарке. Экскурсоводом! Честное слово, мне есть о чём рассказать посетителям. Например, о том, почему же енот-полоскун моет пищу перед едой! Это, прочитав моё стихотворение, выяснила для меня методист нашего парка флоры и фауны «Роев ручей» Зоя Степановна Горбунова, перерыв кучу научной литературы.

ЕНОТ-ПОЛОСКУН

Енот-полоскун ничего не стирает –
Наверное, просто с добычей играет!
Хоть рад червячку, мотыльку или плоду,
Но, прежде чем съесть, он макает их в воду!
Бывает, водички поблизости нет,
Поймает добычу, но бросит обед.
А может, к себе он с большим уваженьем,
Поэтому кормит своё отраженье?!
А может быть, горло болит у него?..
Не скажет он нам о себе ничего.
А хочется знать: почему и зачем,
Ведь я-то сухое и мокрое ем!

А как же поэзия? Что она для меня? Упущенная возможность или подарок судьбы, как плюс ко всем прочим призваниям и пристрастиям?
Я бы не хотела, чтобы стихи стали работой… Хотя так случилось, что они – это самое интересное, что есть сегодня в моей жизни.

ВОРОБЬИНАЯ МАМА

Сильва притащила воробьёнка. Что поделаешь – охотничий инстинкт! Но, кошки у меня сытые и даже закормленные, потому охотник с добычей сидели на подоконнике друг напротив друга, она – полная любопытства, он – страха.
Я, схватив коробку «Вискаса» и слегка потряхивая ею, приблизилась. Сильва на миг потеряла бдительность, и мне удалось выхватить воробушка буквально у неё из-под носа. Каких-либо явных ран я у него не обнаружила, но птенец был помят – пёрышки на шее и под крылом – изрядно пощипаны. В растерянности я рассматривала это желторотое создание и соображала, что же мне с ним теперь делать? Гнездо, где он проживал, мне, увы, не найти. Значит, придётся делать своё! Поселила я приёмыша в ведре, которое обвязала сверху марлей. Но, кошки обосновались рядом, не давая квартиранту никакого покоя, потому приходилось, выполняя работы по дому, повсюду таскать с собой эту посудину.
Сестра, к которой я обратилась за советом, категорично сказала, что воробьи в неволе не живут. И, что если он у меня выживет, то это будет чудом. Что ж, думаю, Чудо так Чудо, вот и имя готово!
Сварила пшённой каши, чтобы крупинками была, яичного желтка нарубила мелко. Достану Чудо из ведра – рот нараспашку. Знай, пищит: «Ещё хочу! Давай ещё!» А пить не умеет. Пришлось для этой цели приспособить полиэтиленовый пузырёк из-под капель для носа. Как напьётся, начинает головой вертеть, мол, не хочу больше. С часок подремлет – и снова голос подаёт: не пора ли подкрепиться? Меня очень быстро стал узнавать. Лишь позову: «Чудо! Чудо!» – как он тут же в ответ: «Пи-пи-пи! Вот он я».
Благо, я в отпуске была: и ремонтом занималась, и на воробья времени хватало. Решила не отучать птенца и от натуральной пищи, которой воробьи-родители его вскармливали, потому ежедневно ходила с мухобойкой «на охоту»! Набью штук десять, скормлю ему половину, а остальных мух сбрызну водичкой, чтобы не засохли – и пакетик в холодильник, это на завтрак! Люди спрашивают: «Вы для аквариума мошек ловите или куда?» Я смеюсь: «Чудо у меня есть. В перьях! Не я буду, если не выкормлю!» Да и как ему не выжить, если и любят, и кормят, и таскаются с ним, как с писаной торбой. Спала с этим ведром в обнимку, чтобы ночью от кошек уберечь. Проснётся в шесть утра и начинает ныть под ухом: «Пи, пи, пи…» Не даст подремать! Дачу из-за него пришлось забросить – какая дача, если тут дитё малое на руках! Впрочем, она у меня – тайга непролазная, два-три ведра виктории пропало, только и всего. Наступают на огород лесные хозяева – пихты, рябины да кедры…
Когда в ведре стало тесновато, я вынесла Чудо на балкон, чтобы крылья поскорее окрепли. Остеклено и безопасно. Там он быстро освоился. Поначалу ещё продолжал спать в ведре, но через несколько дней усадить его на ночь туда уже не удалось. Настелила мягких тряпочек на полке – постельку сделала. Беспокоюсь к вечеру: там ли, цел ли, вдруг свалился и мёрзнет где-нибудь на полу; выйду на балкон, позову, а он откликнется полусонно. А утром как радовался, сядет на плечо и теребит меня за серьгу, или клюв об меня чистит! На ладони держу, крутится, как малый ребёнок, которому не знаешь с какой стороны ложку совать! А чуть покрепче сожмёшь, чтобы не вертелся – раскаляется, как печка, горяченький такой.
Близился август, до конца отпуска оставались считанные дни, а Чудо ещё не летал толком, лишь перепархивал слегка. Погода стояла солнечная, тихая, мух на солнцепёках полно. Решила рискнуть и высадить его на клён около подъезда, вдруг да найдутся родители, накормят его, заберут в стаю. Или какой-нибудь воробьиный родственник шефство возьмёт.
Мой воробышек с ветки на ветку – поднялся высоко, а спуститься не может. Просидел там один-одинёшенек до обеда. У меня всё из рук валится, выйду, позову, он мне с дерева: «Тут я, тут, один сижу. Мама, помоги…» Сквозь ветки пригляжусь: точно один, крылышками трепещет, и никого-то рядом нет… Терпение моё быстро закончилось. Взяла табурет, поднялась в подъезде до лестничной площадки между третьим и четвёртым этажами, взобралась на подоконник, открыла створки и позвала: «Чудо, Чудо!» Он и прилетел ко мне на ладонь… Домой пошли!
Отпуск тем временем закончился. Хоть иди с ведром на работу. Но, в самый последний день смотрю: вроде самостоятельно клюёт из плошки. Я и семечек ему нашелушила-накрошила, и хлеба, и яйца нарубила мелко, и каши поставила, и водички… Ешь – не хочу, как в ресторане!
На работе не работалось. В обед срываюсь – и бегом на автобус. Обеденного перерыва маловато, но рискую. Примчалась, смотрю: жив, здоров, Чудо моё! Сел мне на голову – за волосы щиплет! Дня три так металась. Ещё и пару кузнечиков успевала ему по дороге поймать – деликатес! А потом работа навалилась. Давай, брат, как-нибудь сам держись.
Было начало августа. Дело к осени. Ещё надо успеть на крыло встать… Хоть самой летать учись, чтоб его научить! Форточку балконную боюсь ему открытой оставить – там есть приступочка для кошек (свои месяц взаперти просидели, так с улицы чужой котяра может заявиться). Выставила в раме стекло, где и кошкам недоступно, и решётка погуще. Воткнула между прутьями жёрдочку-насест – может, сам по ней на улицу выберется?
Как-то вечером смотрю – другой воробей у нас в гостях. Чирикают о чём-то. К ночи тот улетел, а наш дома остался. Ещё через день пришла с работы – нет обоих. Загрустила-запечалилась. Улетело моё Чудо. А взгляд то и дело к окну тянется… Вдруг слышу знакомое: «Пи-пи-пи». Выглянула – сидит на заборе! Я скорее форточку настежь, он и прилетел ко мне в руки. Переночевал в последний разок на мягкой постельке.
Однажды остановилась около соседнего подъезда, где в кусте бузины воробьи шумно кормились, позвала своего. Он стремительно вылетел, приземлился мне на голову и тут же второпях назад улетел. Даже погладить не успела!..
Потом мне ещё долго мерещился знакомый голосок в общей стае. Но, я уже не окликала его, пусть отвыкает, ведь не всем людям можно доверять… А вот фотографии не осталось, не догадалась я как-то, спохватилась, да поздно уже.
К приходу холодов насушила в запас хлебных крошек, купила семечек, пшена. Каждое утро воробьи оравой сидят на клёне около подъезда, ждут меня, чирикая на все лады – кто кого перекричит! Лишь выйду – дружно смолкают. И я точно знаю, что один из них думает: «А вот и мама пришла. Значит, будем жить!»

2006 г.

ВОРОБЕЙ

Воробьи живут по парам, Воробьиное сердечко
Доверяя дружбе старой. Согревает их, как печка.
Встанут на защиту дома – Восемь раз в секунду бьётся –
Перья выдерут любому, Холодам не поддаётся.
Будь то стриж или скворец – Зимним утром слышен крик:
Свой не отдадут «дворец»! – Просыпайтесь! Чик-чирик!
В воробьиной стае так: Я голодный, жду давно,
Каждый пятый – холостяк. Бросьте крошек мне в окно!
Научить летать птенцов – Меньше стало во дворах
Дело дядек и отцов. Этих немудрёных птах.
К осторожности приучат Разломите булку хлеба,
И еду добыть получше. Чтоб весёлым было небо.

«Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЖИЗНЬ!»

Итак, мы сплавились по Мане! Как говорит Шура – «активный отдых»!
Сплавлялись впятером, плохая погода не удержала дома только самых «ленивых» – Шуру Проскурина, Вовку Рязанцева и меня. Ещё двое примкнули с моей работы – Коля Романенко и Тоня Макоткина. Доронин, обещавший скобы, не явился. Так что тросик оказался единственным комплектующим изделием для вязки плота. Но оптимизма-то нам не занимать!
В электричке радостным воспоминаниям не было конца: А помнишь? А помнишь? В Маганске с транспортом повезло – весело погрузились в кузов грузовика, по пути ещё насобирали народу – полна коробочка! Доехали засветло. Как только спустились с горы к Мане, все чужие вылезли. А нас водитель подвёз до Берети, знакомым оказался. Начали выгружаться, смотрим – лишний рюкзак! Ну и растяпы те, что первыми вылезли. Пришлось забрать эту потерю с собой. В рюкзаке оказались скобы, три бутылки водки, транзистор, одеяло и прочее. Тяжеленный, надо сказать. Мальчишки тащили его по очереди. В одном месте, уже в темноте, так некстати сбились с тропы, пришлось выбираться напрямик, то есть как обычно: «Куда ты завёл нас, проклятый старик? – Идите вы на фиг, я сам заблудился!»
Добрались, наконец, до нашей поляны на берегу. Костёр, гитара – всё перепели!.. В первый вечер Шура горло рвал, в перерывах потчуя нас новыми анекдотами, каждый из которых в его исполнении превращается в сценку с распределением ролей, фраз и гримас, с выпивкой и закуской. Звонит еврей по телефону: – Это вы в прошлое воскресенье спасли нашего Сёмочку? – Да, я. – А где же кепочка?
Шурину лучезарную улыбку украшают даже кривые зубы, а за бесшабашную баламутность прощаются не только систематические поиски носков, которые он обычно ищет по всей палатке, наступая на засыпающих коленями, локтями, а находит, как всегда, в собственном кармане. Но прощается даже полупустой портфель, порой заменяющий ему полновесный рюкзак!
Уснули часа в четыре, а в восемь я их расшевелила – погнала вязать плот (иначе к рабочему понедельнику в Красноярск не успеть). Явились те за рюкзаком. Шура во всех подробностях начал рассказывать им рюкзачную эпопею! Мол, тащим мы из последних сил этот рюкзак, ну, думаем, одна бутылка наша, а уж как с тропы впотьмах сбились – думаем, две бутылки наши… Те вдруг безропотно отдали. А восторг наших мужиков нетрудно представить! Мана в начале июня такая полноводная, мутная, мчится с большой скоростью. А уж какая холодная, даже смотреть – дрожь берёт. Честно говоря, тут уж без водки никак…
Ловили брёвна и вязали плот долго, часов до трёх дня, да это и понятно – трое всего мужиков-то. Скоб только шесть штук раздобыли, потому плот получился лишь из пяти брёвен, почти квадратный, из-за чего трудно управляемый. Но это нас не пугало, мы спешили вперёд к опасностям и приключениям!
Ненадолго причалили у Берети. Купили картошки, капусты, хлеба и водки, которая ещё дома планировалась. И с лёгким сердцем отправились в путь. Такая красота!.. Среди скал то профиль Пушкина мерещился, то гнездо с каменной птицей, то замок старинный…
К вечеру Шура прилёг на надувастик. А мы решили пристать к берегу, пока не стемнело, так как ни одного фонарика у нас с собой не было. Но зацепились за свесившуюся с берега берёзу, и мачта всей длиной ахнулась на плот, потому что за неимением скоб была укреплена ненадёжно – лишь тремя кипирками на распорку. Как Шура жив остался – ума не приложу. Причём, даже проснуться не соизволил! Слава богу, что плот в момент падения мачты развернуло так, что он оказался на носу, а не на корме.
В дальнейшем все наши злоключения свершались только в то время, когда Шура спал. Видимо, Мана никак не хотела его отпускать – это был его прощальный сплав, через месяц он уезжал в свой родной город Омск, где его ждала давняя, ещё студенческая любовь.
К более удобному берегу нам удалось пристать лишь в одиннадцатом часу. Но успели до темноты и палатку поставить, и костёр организовать. В субботний вечер на гитаре играл уже Рязанцев. Мужики пили дармовую водку, а потом у некоторых (не буду показывать пальцем на Шуру!) дошла очередь и до ЭМЦ, что в переводе означает – технарь из Электромашинного цеха. Так что уложить их спать не было никакой возможности, не смотря на то, что отчаливать назавтра нам предстояло с рассветом. Исчерпав всё своё красноречие, я махнула на них рукой, и мы ушли в палатку, а Шура с Вовкой ещё долго горланили вдвоём у костра.
Утром подняла их в пять часов. Шуру пришлось за ноги вытягивать из палатки, правда уже не из «курятника», так как после первой ночёвки на берегу я заштопала чёрными нитками его многострадальный красный пуховик!
Погрузились. Холодища, воздух – плюс 9-10 градусов, вода – плюс 7 (Романенко брал с собой термометр). Туман. Шура полез досыпать в «собачатник», который мы ставили на плоту. А мы развели костерок на борту, разогрели чай. Романенко принялся выколупывать из котелка оставшиеся рожки. Кстати, у него этот сплав тоже последний – уезжают с женой в Никополь, на родную Украину. Только успел Коля «доклевать» свои рожки, а мы с Рязанцевым съели по пласту от булки, с маслом и мёдом, как начались заторы – справа, слева, поворот реки – и впереди тоже залом. Плот идёт боком. Я в панике ору, чтобы разворачивали. А они сидят, кабаны. Ведь когда ж это было, чтобы нам не везло?! Да и не успеть уже развернуть… Рязанцев тихо говорит: «Надо будить Шуру». Я в переполохе трясу палатку, но его после ЭМЦ разве разбудишь? Романенко вряд ли понял, что нас ждёт, опыта-то у него маловато. Антонина вообще впервые плывёт, с полным доверием. А Рязанцев понадеялся на авось…
В конце-концов я, осознав всю безнадёжность ситуации, обречённо сказала, что беру на себя транзистор. Шли в лоб на затор, на торчащие брёвна. Рязанцев потом хохотал, вспоминая, как я металась и как перед затором стихла! Ударились тем боком, на котором стояла палатка. Противоположный край пошёл под воду. Костёр смыло. Смыло хлеб, сахар, мёд, обувь… Антонина так и не успела съесть свой бутерброд и в этой панике приляпала его мне на спину!.. Рязанцев ухватил свои котелки. Плот накренился на сорок пять градусов, вода захлёстывает, брёвна налетают. Надувастик поплыл – красивый такой на тёмной и мутной реке! Из палатки с дикими глазами выныривает Шура, морда заспанная, опухшая, с гитарой в руках. И вдруг совершенно ненормально хохочет. Я думаю – свихнулся что ли? Он переворачивает гитару, а в ней ведро воды! Выскочили на ненадёжный зыбкий залом, мои колени от холода и страха – ходуном, хоть руками их держи. Тоня выхватила свой рюкзак с чужим фотоаппаратом. Романенко выбросил на залом палатку, я уж думала, что не рассчитаюсь за неё на работе, поймал в водовороте мою косметичку – лови! Всё тяжёлое, мокрое: одеяла, куртки, спальники. Рюкзак с продуктами тоже успели спасти, но всё уже размокло. Съедобного осталось – лишь картошка, капуста, да банка тушёнки. Жить можно. Срезали «собачатник».
Темно в глазах. Неужели это происходит с нами?! С нашим-то опытом? В Шуре проснулось чувство юмора: «Что за команда? Стоит капитану уснуть!..» Потерпели потери. У Шуры – рюкзак, кроссовки и недоеденная банка «Ряпушки», которую он никому не давал, но постоянно рекламировал! У Рязанцева наиболее ощутимые – уплыли надувастик, хромированный топор, обувь, посуда, крышки от котелков, нож. У Романенко – топор, кеды, посуда. У меня – посуда, полотенце, мыльница с золотой рыбкой, а самое печальное – ключ от комнаты. Благо, запасной я оставила Колиной Наде, чтобы Ночку мою кормила. У Тони – только посуда. Шура по ходу жизни всё же успел вынести мне благодарность за свой транзисторный приёмник! А главное, целы были мы сами.
Плот никак не удавалось вызволить, едва успевали отталкивать новые брёвна. Бились, бились, а потом, видимо, какое-то бревно снизу зацепило, да парни вовремя жердями поднажали. И плот вывернулся. Целый! Рязанцев с Романенко успели заскочить на него, а Шура попытался удержать верёвкой, но… И уплыли наши мальчики!.. А мы, как ёжики в тумане, остались на заломе. Взялись с Тоней всё выжимать да аккуратно складывать. Шура, проявляя активность, взял верёвку и пошёл искать пару брёвен для нового плота, чтобы как-то добраться до берега. А я с тоской смотрела ему вслед, предпочитая навсегда поселиться на заломе!
Вовке с Колей с горем пополам удалось пристать к берегу. Руль остался только один, потому плот лишь кружило. Пришлось тянуть его, как бурлакам, за сохранившийся полиэтилен. Ребята, конечно, окоченели. Неподалёку оказалась чья-то стоянка. Вовка без лишних разговоров выдернул из чужой палатки одеяло. Хозяева заорали, было, спросонья, а потом видят – знакомые рожи! Оказалось, что это те, с рюкзаком. Давай измываться над нашими: лишними, видно, оказались те две бутылки!
У них с собой была резиновая лодка, а на противоположном берегу – лесничество. Уже хотели плыть туда за помощью. Но лесники сами на нас наткнулись и с подтруниванием, насмешками доставили на лодке к плоту. И лишь тут мы, наконец, вспомнили о фотоаппарате, чтобы запечатлеть наше кораблекрушение для истории!
Отремонтировали рули. Погрузились. И снова в путь! Ведь жизнь прекрасна и удивительна (если выпить предварительно)! Быстро организовали костёр. Благо, те ребята дали нам топор, а другие с берега бросили полбулки хлеба. Начали варить щи, запах которых подтверждал то, что мы живы, здоровы и даже аппетита не потеряли! А плот, хоть и расхлябан, но цел. В щелях на наше счастье, застряли две чашки, одна ложка и моя поварёшка! Вокруг красота, кукушки кукуют, чистейший воздух, солнце. Вдоль берега цветы – огоньки, марьины коренья, черёмуха благоухает!..
Рязанцев временами задумывался, а мы вязались с вопросами: о чём печаль? Его капризная жена Лариса оставалась дома с маленькой Настей, в субботу ей нужно было в ателье на примерку нового платья, но он заранее знал, чувствовал, что платье ей непременно испортят, то есть не угодят. Весь сплав гадали: испортят – не испортят, угодят – не угодят?! Зубы мыли! Но и он в долгу не оставался!
От рулей больше не отходили. Повторения никому не хотелось. Но испытания наши всё не заканчивались. Ситуация повторилась. Снова шли в узком коридоре между заломами. Сплошные «гребёнки» торчат, того и гляди «причешут», нас то влево кинет, то вправо. Мы с Тоней, как дуры, по плоту мечемся (я с транзистором!) А Шура надел на себя всё, что осталось из шмуток, сверху дождевик и встал на носу, приготовился прыгать, если что! Вот так капитан, вот так «пример» для команды!
Если бы плот развернуло поперёк течения, нас бы или «причесало», или в тот завал, который был впереди, мы врезались бы боком, как утром. И уж тогда утопили бы всё, так как вещи в беспорядке были разбросаны по плоту – сушились. Но плот чудом удержался, и врезались мы носом – торцами брёвен. Дрогнули, замерли, мгновение – нас развернуло вправо и пронесло!
Потом ещё были заломы. И страх. И кровавые мозоли на руках парней. И адреналин, адреналин, адреналин!..
Проскурин, выбрав спокойный момент, опять прилёг подремать, укрывшись моим пальтишком. Налетели на бон, это не заботило – выведет на фарватер. Но одно из его брёвен излишне выступало, зацепились веслом, и оно больно ударило меня по ногам ниже колен, едва успела немножко сдержать руками. Но если бы не я, пришлось бы по Шуре. Потому он немедленно был лишён мною всяческого комфорта! А Антонина всё ходила за ним следом, уговаривая, чтобы больше не спал!
Пороги миновали удачно. На камни не напоролись, благодаря большой воде. После порогов Мана поворачивает направо, а слева финальный «хороший» залом. Выгребаем из последних сил и минуем, не задев, как вознаграждение за труды.
Где-то на последних километрах на одной из скал белой краской было написано: «Я люблю тебя, жизнь!» Наверное, кто-то вроде нас натерпелся!
Добрались до устья, вернули знакомой компании топор, разогрели остатки щей, смородиновый чай. На семичасовую электричку опоздали, пришлось ждать девятичасовую.
Вышли на станции «Енисей» – запах специфический. Горько вздохнули. Договорились, что в следующие выходные идём на Столбы – Шура с Дикарями прощаться будет!
Коля Романенко, вернувшись к полуночи домой, до четырёх часов рассказывал своей Надежде о наших приключениях. А Рязанцев лишь спросил Ларису: «Ну, как платье?» «Испортили», – с досадой сообщила супруга.
В понедельник я встретилась с нею на работе, а также с Антониной и Колей, и мы были поражены, что она НИЧЕГО не знает!!! Хватило же Вовке терпения смолчать о том, что ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА!

(События 9–11.06.1980 года)

P.S.: Двадцать лет спустя, Александр Владимирович Проскурин с супругой приехали из Омска в Красноярск на празднование моего 50-летия. Вместо гитары он привёз с собой караоке, а взамен кривых зубов я обнаружила у него идеальную американскую улыбку! На фотографии с Филиппин он сидит на бамбуковом плоту. А на обороте я читаю нахальное враньё о том, что веслом и крокодилов отгонять приходилось!
Семья Рязанцевых зарабатывает длинные рубли на Севере, по-видимому, на новые платья! А от Романенко я получаю редкие письма с Украины, в которых обязательно есть ностальгическая фраза: – О, Мана!
Вестями делюсь с Антониной, и мы понимаем друг друга.

О, МАНА!

Если б по Мане, да с мощным магнитом –
Многое люди смогли бы найти там:
Тысячу восемь ножей, триста ложек,
Семьдесят девять стальных поварёшек.
Сто тридцать два топора, три ножовки
С манского дна вы достанете ловко!
Вёдер штук сорок, сто пять котелков,
Гвозди и скобы – особый улов!
Двести фонариков, три самовара,
Струны одной семиструнной гитары,
«ФЭДов» – семнадцать, «Зенитов» – четыре,
Сто девяносто ключей от квартиры,
Десять транзисторов, кружек сто двадцать,
Пару часов и уключин тринадцать!
Банку тушёнки, две банки сгущёнки,
Шпильки-заколки какой-то девчонки!
Мисок четыреста, сорок пять вилок…
Лишь не достать вам стеклянных бутылок!
Их там лежит – миллион восемнадцать!
В этом не стоит, друзья, сомневаться.
Знаю я точно! А тот, кто не верит,
Пусть по реке проплывёт и проверит!

ОМЕЛКО НАДЕЖДА ТИМОФЕЕВНА

Я родилась в 1950 г. в пос. Малая Сыя, Ширинского района Хакасии. Школьные годы прошли в г. Абаза. В последующем – житель Красноярска. Тридцать лет отработала в системе Госстандарта России, затем в коммерческих фирмах, ныне пенсионер.
Член краевого литературного объединения «Диалог». Как один из редакторов альманаха «Часовенка», подготовила два выпуска для детей, а также русско-украинский выпуск совместно с поэтами г. Ивано-Франковска, Западная Украина. Редактор-составитель 14-ти книг друзей-поэтов.
Издано несколько авторских поэтических сборников и первая книга прозы «Ностальгия». Лучшей считаю книжку, адресованную детям, – «О чём поют киты?» (2007) В настоящее время занимаюсь подготовкой цикла мини-книжек о красноярском зоопарке с собственными рисунками – «Истории «Роева ручья». Кроме того, готовлю очередной выпуск альманаха – «Хакасия в кругу друзей»: исторические материалы, легенды, мифы, топонимика, таёжные рассказы, рыбацкие байки и стихи авторов Хакасии, Алтая, Горной Шории, Тувы и Красноярского края. Издание некоммерческое, издаётся на личные средства редакционной группы маленькими тиражами.

Россия, г. Красноярск, ул. 9 Мая, 28-16.
Дом. тел. – 8 (391) 2-66-18-99

ДАЛЕЕ – НОВЫЕ РАССКАЗЫ, НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИЖКУ «НОСТАЛЬГИЯ»:

ЯКУТИЯ

Во времена, когда Председателем Госстандарта СССР ещё был Василий Васильевич Бойцов, и когда Госстандарт с его институтами являлся ведущей силой, обеспечивающей качество товаров, производимых в стране, мне было 23 года, и я впервые вошла в двери Красноярского Центра стандартизации и метрологии. Он тогда назывался «Лабораторией государственного надзора за стандартами и средствами измерений». Это название мне ни о чём не говорило, потому я слегка удивилась, когда в отделе кадров этой «лаборатории», посмотрев мои документы, мне вдруг ответили, что обувщик им требуется.
Опыт работы технологом в обувной промышленности у меня уже был, правда, в бытовом обслуживании. Директор, Боларев Борис Павлович, считая минусом мою молодость, покачал головой, но всё же сказал: «Что ж, давайте попробуем».
Сутью работы, как выяснилось, являлся государственный надзор за качеством обуви, выпускаемой предприятиями края. А первым и самым тяжёлым испытанием был «курс молодого бойца», который заключался в битве со сном при чтении ГОСТов, указов, законов, постановлений, правил, а главное – «Справочника по стандартизации», положения которого следовало знать назубок! Это в дальнейшем неукоснительно перепроверялось на ежегодных аттестациях при проверке соответствия работника занимаемой должности! И я помню, увы, до сих пор, что «Стандартизация – это установление и применение правил с целью упорядочения в определённой области на пользу и при участии всех заинтересованных сторон… А стандарт – это результат работы по стандартизации…»
Свято руководствуясь этими мудрёными понятиями, я отработала в системе Госстандарта почти тридцать лет!.. Была награждена медалью «За трудовую доблесть», потому что трудилась безотказно и добросовестно, мотаясь по командировкам, но успевая участвовать во всех делах коллектива: занималась стенной печатью, организацией детских праздников, сценариями для взрослых торжеств, различными конкурсами и культурным досугом! Хотя, честно говоря, должность государственного инспектора, а в последствии эксперта по качеству обуви в Органе по сертификации, так и осталась лишь случайностью в моей жизни, местом работы, но никак не призванием… Работа была связана с поездками по городам и районам края, знакомством со множеством людей, производств и технологий. Было интересно, так как помимо обуви, за мною закрепили группу других товаров лёгкой промышленности, это игрушки (качеству товаров для детей во все времена уделялось повышенное внимание), кожа, кожгалантерея, резина, некоторые виды швейных изделий, меха… В нагрузку всем, не только мне, был хлеб.
Народ в те времена ещё ел настоящие масло и колбасу, хоть это и было дефицитом, пил настоящее молоко, а одежда была исключительно шерстяной, льняной или хлопчатобумажной. Нарушителем явился лишь неожиданно вторгшийся в моду кримплен!
Однажды из Москвы пришла директива: проверить качество заготовляемой шерсти в местных совхозах. Выбор руководства ЦСМ пал на меня и на один из ведущих животноводческих совхозов Минусинского района. Начитавшись ГОСТов, норм и требований, я и отправилась в командировку.
Вид процесса стрижки овец поверг меня в удручённое состояние. Работа эта сезонная, постоянных умельцев нет. Овцы боятся, дёргаются даже на плотной привязи. Случайность – и горло поранено стригальной машинкой. Животное забивают на мясо, не предъявляя стригалю претензий – лишь бы не ушёл, лишь бы работал. Шнур тяжёлой машинки скручивается, работать трудно… Вместе с механиком совхоза составляем перечень рацпредложений к этому механизму, и я готовлю письма как изготовителю, так и в Госстандарт – для контроля за исполнением.
Согласно ГОСТа, руно с овцы должно делиться на несколько сортов, в зависимости от качества: густое со спины животного; мягкое и тонкое с живота; грязное с шеи, верхней части ног и совсем уж кизячное – обор с ножек. Но на деле всё набивается в одну кипу. Разве что совсем уж грязное, наполовину с репьями, упаковывается отдельно. И шерсть отправляется для переработки на Черногорский камвольно-суконный комбинат. Как говорится: «Получи, фашист, гранату!»
ГОСТов в совхозе нет, а внутренний контроль качества в местной лаборатории оставляет желать лучшего: длина и тонина волокон шерсти не проверяются. И если для контроля длины точную линейку найти всё же можно, то о приборе для определения тонины шерстяных волокон в совхозе и слыхом не слыхивали. Хотя именно тонина свидетельствует о содержании животного от стрижки до стрижки, плохие корма – тонина на каком-то участке, вольготно – толщина. От этого зависят и сортность, и цена. Но… определяется лишь процент выхода мытой шерсти. Методика контроля этого показателя качества заключается в следующем: берётся средний образец шерсти массой 100 г, моется, высушивается, а затем снова взвешивается. Получилось 50 г, значит, процент выхода мытой шерсти – 50%, остальное – грязь. Но весы и гири в лаборатории ржавые, государственную поверку не прошли, а значит – результаты контроля неточные.
Правда, камвольно-суконный комбинат, производящий ткани, от местной шерсти не отказывается – сырьё натуральное и дешёвое – не из Канады за доллары. На качестве никто не смеет настаивать, так как власть обязывает поддержать своих.
С каждой такой поездкой начинаешь всё глубже разбираться в сути порученного тебе дела, огорчаешься и сожалеешь о том, что не соблюдаются требования ГОСТов производителем самостоятельно, без нажима со стороны Госстандарта… И радуешься, когда при повторной проверке видишь результаты своих усилий.
«Холостые» проверки Госстандартом не приветствуются. Во избежание подкупа государственных инспекторов, их «срабатывания» с проверяемыми предприятиями, сверху планировались так называемые «перекрёстные» проверки. Это когда проверяющим меняли регионы. Например, обувщик из Челябинского центра стандартизации ехал на Новосибирскую обувную фабрику, а Иркутский – в Омск.
Госинспектор на таких «перекрёстных» проверках наделялся большими полномочиями. По результатам контроля к злостным бракоделам применялись экономические санкции: стоимость реализованной недоброкачественной продукции снималась с объёма реализации предприятия (было выполнение плана – и нет выполнения, а план – дело святое); прибыль, полученная за реализацию брака (что выявлялось и бесспорно доказывалось проверкой), изымалась в доход Госбюджета; выдавалось предписание о запрете реализации продукции до устранения нарушений, а в особых случаях – даже предписание об остановке производства.
И вот я, наделённая такими правами, и отправилась в разгаре зимы в Якутию – на кожевенно-обувной комбинат, производящий не только обувь, но и кожу, меха.
Качество обуви восторга не вызывало: нарушались прочностные показатели, в результате чего страдал потребитель. Руководство комбината нервничало. Но, у каждого своя работа. Был составлен подробный акт с неутешительными выводами о нарушении технологии производства и анализом последствий этих нарушений. Оформление промежуточных документов, необходимых справок и приложений к акту подходило к концу. Оставалась работа по печатанью кипы готовых бумаг, и… оставалось свободное время.
Начальник отдела технического контроля комбината предложила мне экскурсию на соседнюю сувенирную фабрику «Сардана». И я с удовольствием согласилась.
Знакомство началось с ассортиментного кабинета, где моё внимание привлёк оригинальный меховой пуфик, на котором могла бы сидеть разве что королева! Разноцветные лоскутки натурального меха красивым орнаментом украшали это произведение искусства. Я ахнула! А, увидев бубен шамана и варган – национальный музыкальный инструмент якутов, не удержалась, чтобы не опробовать их на деле! И вдруг замерла, заметив на стене прелестную рыбку, сделанную из пластинок оленьего рога. Это оказалось не что иное, как… подставка под горячее! На жёсткую основу в форме рыбки, обтянутую замшей, были наклеены рыбьи «чешуйки» – половинки овального спила рога, кругленький глаз, узорчатый хвост веером… Рука не поднимется сковороду на такую красоту поставить!
Хозяева ассортиментного кабинета удивлялись такому посетителю. Обычно заезжие гости проявляют интерес к головным уборам, горжеткам, меховым манто!..
На их производстве я, конечно, решила посмотреть то, что мне ближе – пошив обуви, но в одном из дверных проёмов сопровождающая комиссия потеряла меня! Проём украшали меховые шторы, свисающие «висюльками», сделанными из песцовых хвостиков, и я буквально остолбенела, не в состоянии пройти мимо! На мой вопрос о возможной цене таких штор, руководство «Сарданы» улыбнулось: «Да это же не песец. Это конь, якутский конь. Узкой полоской меха мы обвиваем шнур-основу по спирали, вот и получается «песцовый хвостик». Верхнюю часть «хвостиков» дополняли разноцветные «калачики» из яркой замши (велюра), что придавало шторам нарядную пестринку. Боковая часть штор была подлиннее, средняя – покороче. Замечательная выдумка мастеровых людей!
Затем меня подвели к помосту, на котором возвышалась пирамида из меховых шкур. Приподняли одну из них – огромную, белую, пушистую: «Как думаете, кто это?» «Белый медведь», – не задумываясь, ответила я, жалея зверя. «А это?» «А это волк», – шкура была густой, чёрно-серой, с белым подшёрстком. «Да нет же, и то и другое – это якутский конь, основное наше кожевенное и меховое сырьё».
В обувном производстве проверяемого мною комбината этот мех был стриженым и потому не произвёл на меня столь ошеломляющего впечатления, как на «Сардане». По возвращении на комбинат, начальник ОТК повела меня в цех пошива меховой одежды – похвалиться, что и они не лыком шиты. Кожаная одежда на меховой подкладке была большим дефицитом тех времён, но модель женского пальто, не смотря на пушистый белый мех подкладки, мне не понравилась из соображений практичности: подстёжка не отстёгивалась, а общий вес был тяжеловат. Да и всё равно не покупать! Зато моё внимание привлекла уборщица-якутка, которая шваброй сметала в кучу меховые лоскутки – обрезки кроя. Я задала ей вопрос: «Вы это выбрасывать помели или куда?» Она удивлённо смотрела на меня, ничего не отвечая. Я подумала, что, может быть, она русского языка не понимает, или я говорю скороговоркой (отец с детства дразнил меня Трындычихой, выслушает и просит всё сначала повторить!), потому и повторила ей с чувством, толком и расстановкой: «Вы это в мусор метёте?» «Да! Куда же ещё?» – громко заявила она. А я наклонилась и сгребла в охапку этот «мусор», с ног до головы покрывшись пухом, прилипшим к наэлектризованной шерстяной одежде! Начальник ОТК всплеснула руками!.. Но я сияла – шторы будут!
Жаль… Всё выбрасывают, так как людей и на основное производство не хватает. На «Сардане» отходы кожевенно-обувного комбината тоже не нужны, там и своих полно…
Перед вылетом в Красноярск я купила-таки в якутском магазине сувениров «волчью» шкуру за 32 рубля, это при моей месячной заработной плате в 150 рублей, не смея ничего просить на комбинате даже за деньги… Работа есть работа. В такой ситуации одно из двух: либо проси, либо пиши! А гастролирующие артисты обычно покупали на «Сардане» шапки, изготовленные их паховой области шкур, – белые и мягкие! Чем не песец!
По сей день, когда я слышу слово Якутия, мне вспоминается 50-градусный мороз, когда я бежала вслепую, закрыв лицо рукавицами и убирая их лишь для того, чтобы наметить себе следующие 5-10 метров пути! А также вспоминается настил из шкур «белых медведей», «волков» и прочих диковинных зверей! Якутский конь спасал и спасает от морозов местных жителей – поколение за поколением. И я бы поставила ему памятник в центре холодной столицы республики с нынешним названием Соха.
А может, они уже и сами догадались?

ЛИКЁР МЯТНЫЙ

Мой отец в пятидесятые годы работал горноспасателем в золотодобывающем руднике «Коммунар» в Хакасии. Подразделение это было военизированным и базировалось в посёлке рудника под названием Верхний Стан. По-видимому, наиболее близко к шахте, чтобы быстро прийти на помощь в случае беды.
Семья наша жила в двадцати километрах от рудника, в посёлке Малая Сыя, потому отец приезжал домой с работы лишь на выходные дни.
Я училась в первом классе, когда он во время зимних каникул взял меня однажды с собой. Жили горноспасатели в бараках, тёплых и хорошо обустроенных. Помню, что там во время моей поездки почему-то находились китайцы. Все таблички на дверях, профессиональные плакаты, режимные распоряжения были в двух экземплярах – на русском и китайском языках. По-видимому, шёл обмен опытом работы, так как наши страны дружили, а в магазинах большой популярностью в то время пользовались китайские термосы, фонарики, полотенца и тёплое нательное бельё.
Из-за присутствия иностранцев, снабжение продуктами было усиленным. Несколько раз отец привозил домой по бутылке (скорее всего, китайского) зелёного, тягучего, мятного и крепкого ликёра. А ещё привозил нам китайские яблоки, которые маме удавалось сохранить до Нового года, упаковав в чулки и повесив в прохладное место. Но и на Новый год мы их съедали не сразу, вначале яблоками украшалась ёлка! Нарядные, с красным бочком, красовались они день-два среди стеклянных и картонных игрушек, а уж потом съедались.
Ликёр мама ценила, как лекарство при простуде. Детям наливали на донышко узких гранёных рюмочек, он оттуда не тёк, а пальчики до дна никак не доставали. Напиток был соблазнительным, ароматным и сладким! Родители подсмеивались над нами: «Ну-ка, у кого язык длиннее!»
Когда я перешла в четвёртый класс, семья наша переехала с Малой Сыи в Абазу. Жили тесно, но дружно и весело. Дом наш всегда был полон ребятни – к каждому ватагой шли одноклассники. И потом я ещё долго не могла оторваться от родного дома. Уже учась, а затем и работая в Красноярске, всё стремилась туда, хоть на денёк, но домой. А в каникулы и отпуск – само собой разумеется.
Мне было лет восемнадцать-девятнадцать, когда в абазинских магазинах появился вдруг такой же ликёр, как в детстве, но уже вьетнамский. Купленную бутылку мы берегли и пили её тогда всё лето, от бани до бани, символически выпивая лишь по глотку, потому что ликёр исчез с прилавков так же неожиданно, как и появился.
Спустя десятилетия, с началом перестройки, витрины магазинов запестрели этикетками импортных вин. И я попыталась найти этот ликёр. Но напитки были похожи лишь цветом, да присутствием слова «ликёр» в названии, хотя к настоящему, тому ликёру, не имели никакого отношения.
И вдруг, выпуск этого вида продукции освоил наш Минусинский ликёроводочный завод «Минал»! Начальник лаборатории завода привезла с собой образец, приехав по вопросам сертификации в Красноярский центр стандартизации и метрологии. Не веря своим глазам, я подошла к столу эксперта по ликёроводочным изделиям, с которой мы работали в одном отделе. Дело было лишь в получении сертификата безопасности. Как только «Минал» получит сертификат – так продукция немедленно поступит во все их фирменные магазины.
Ожидание было недолгим!
…Подперев щёку рукой, я одиноко сидела на кухне, глядя в зелёный сумрак за тонкой стеной хрустального бокала, не в состоянии объяснить домашним, что бывают в жизни такие грустно-ностальгические моменты, когда человек должен побыть один на один со своей личной историей, рождающей воспоминания и стихи!..

***
Нам бы с рюмочкой ликёра
Просидеть за разговором
На крылечке до ночи
С Вовкой Леоновичем!
Тот приятель для меня
Был почти что, как родня.
Приходил он по субботам
(так попариться охота!)
К нам с проспекта Ленина,
Хоть там воды – не меряно,
Ведь на Сосновой улице
Дым над банькой курится!

Роста он высокого,
В баню входит соколом.
Ну, а в низеньких дверях
Лбом о притолоку – трах!
Проклинает нашу баню
На чём свет!.. Но подустанет,
Разомлеет, отойдёт,
А когда назад пойдёт
(двери-то, они всё те же!),
Богатеет шишкой свежей!
Мы смеёмся: – Что, опять?!
Ванну надо принимать!

В ход идёт, что и понятно,
После баньки, сладкий, мятный,
Изумрудный наш ликёр!..
Он любим с далёких пор
Детства нашего, где мама,
Для себя налив два грамма,
Нам давала по напёрстку,
Да в носки горчицы горстку
От простуды. Вовка, где ты?..
Баньки той давно уж нету!..
Мамы тоже нет… Ликёр –
Будто с прошлым разговор…

Минусинского «Минала» не существует уже несколько лет – «постарались» дельцы от бизнеса. Но одну бутылку того ликёра, с датой розлива 10.04.1997, я берегу. На всякий случай: вдруг да объявится Вовка Леонович…

2008 г.

ЗАЧЕМ-ТО…

Зачем-то взяла в руки зеркальце, повертела его в руках: старенькое – крышка от бывшей пудреницы. Пыль набилась по ободку, надо бы промыть со щёткой. Хотя, что толку? Всё равно склад, сквозняки, пыль… Да и воды горячей на работе нет. Да и кто в него смотрится вообще?!
Зачем-то поднесла к лицу. Глаза не накрашены – боюсь размазать тушь, потерев невзначай. Аллергия, весна… Губы тоже – помада закончилась. Какого тона купить? К чему? Ни новой кофточки, ни сумки, ни даже заколки!.. Да и зачем? Достаточно и гигиенической. Линия бровей чёткая, контур правильный. Когда брови в порядке – лицо, будто только что умылась. Вот и ладно.
Положила. Зачем-то зеркальной поверхностью вниз. По древнему японскому поверью (и давней привычке!) именно так и нужно класть личное зеркальце, иначе сердцем любимого завладеет другая женщина. Только вот какого любимого?! Я ж на них крест поставила, большой и жирный. Давненько уж ни через кого пьяного не перешагиваю в домашней обстановке!..
Вчера в автобусе уселся один рядом. Зачем-то ответила ему на пустяковый вопрос. А его и понесло, трепался, как тряпка на ветру. Выпьют на копейку, а похвальбы на рубль. Мол, жена не нарадуется! А на остановке за мной, было, двинулся. Вот ей радость-то! Пришлось применить нетрадиционную лексику… Оторвавшись на безопасное расстояние, зачем-то спинку распрямила – и вперёд лёгкой походкой! Кто-то из философов пошутил, что он никогда не бывает так занят, как в своё личное свободное время! Вот и меня ждала куча дел! Мне вообще скучно не бывает, некогда потому что! Живу увлечённо и торопливо, ничего не откладывая на потом. А куда откладывать? Ведь это моя жизнь проходит, не чужая. В сумочке «запел» телефон – звонил старый приятель. Пока добежала до дома, дважды спросил меня о размере пенсии. Поддатый… Спросит и забудет, что уже спрашивал. Зачем-то соврала ему про семь тысяч. Зря, надо было десять сказать, уж точно бы не забыл, исчерпав единственную интересующую его тему! Даже футбольное «Евро» его не волнует – моя попытка перевести разговор в это русло не удалась. Почему все интересы ровесника закончились вместе с молодостью?.. Кто скажет?
Сегодня зарплату обещают. Надо списочек себе составить – что сделать, что купить. Говорят: лучшая память – это плохой карандаш!
Последним пунктом зачем-то дописала: «Купить губную помаду»!

СЛОВО ПО-РУССКИ

В до телевизионные времена по радио часто и нудно передавали какие-то сводки, которые предназначались, как мне казалось, для далёких полярных станций, куда гонца с письмом не отправишь!
Или часами диктовали программу радиопередач: на неделю, на месяц вперёд, на квартал. Дикторы читали её размеренными монотонными голосами. И это было невыносимо скучно, так как отсутствовала импровизация, стихийность – всё известно наперёд, всё по плану. Ничего неожиданного, сиюминутного, с его пустяковой свежестью и радостью. Даже ошибки дикторов были редкостью, а живой юмор или простая разговорная речь – это и вовсе для радио было неслыханно. Говорили, что дикторов за одну или две ошибки при чтении текстов в «Последних известиях» увольняют с работы. И верилось, что так оно и есть. Мы слышали лишь написанное и отрепетированное, без дефектов речи (одному лишь Владимиру Ильичу позволялось не выговаривать букву «р»!), без скороговорок, эмоциональной путаницы, шёпота, крика… Ровно, выразительно и… правильно. И только в сводках погоды московские дикторы позволяли себе вместо слова «дожди», произносить «дожжи»: «В Москве ожидаются кратковременные дожжи…» Уж не знаю, почему им это позволялось! Наверное, говор у москвичей такой, потомственный! Это сейчас даже сводка погоды превратилось в шоу с показом мод, а тогда так хотелось «из уст» радио услышать что-нибудь человеческое, простое, не казённое.
Поздно ночью на коротких волнах ловили «Голос Америки». Новости и музыка прорывались сквозь треск и помехи, то затихая, то вновь усиливаясь. Но мы ощущали свою сопричастность с вольным миром и временем.
В раннем детстве мне казалось, что в радио живут маленькие человечки, у которых есть своя особая маленькая страна, где у всех всё есть: телефоны, телевизоры, книги, красивая одежда и, может быть, даже море!.. Но с обратной стороны радиоприёмника была лишь картонка со множеством дырочек и прорезей, за которой ничего не было видно…
А став постарше, я подолгу путешествовала в ночном эфире, медленно поворачивая волшебную круглую ручку приёмника, в поисках сигналов далёких цивилизаций. Ведь где-то жила Аэлита…
Телевизор я впервые увидела в доме своей одноклассницы году в 1962-63. Очень резало глаза, наворачивались слёзы, так как на экране всё мельтешило и мелькало. Выдержать я смогла тогда лишь несколько минут. Но, вместе с телевидением прорвалось в эфир и вольное слово. Какие-то интервью, репортажи с демонстраций, эмоции, слёзы и смех. Один Николай Николаевич Озеров чего стоил! «Го-о-о-о-л! – кричал он. – Ура-а-а!» А наши сшибались в схватке с канадскими профессионалами: Михайлов, Петров, Харламов, Мальцев, Якушев, Третьяк против Фила и Тони Эспозито, Боби Халла, Уэйна Грецки, Горди Хоу с сыновьями, братьев Маковличей… Имена пишу так, как они запечатлелись в голове с тех незапамятных времён. Наши – молодёжь, впервые играющая на таком уровне, а канадцы – матёрые мужики, не считающие нужным надевать защитные шлемы! Одно слово – профессионалы! Не спортсмены – легенда!.. Но, это уже в семидесятые. А цветные телевизоры появились году в 1968-69-ом. Почти все передачи были ещё чёрно-белыми, исключением являлась лишь программа «Время». Вот её мы и смотрели, не отрываясь! Показывали Кубу, где как раз находился с визитом Брежнев. Зелёные пальмы, голубое море, красные галстуки юных пионеров… «Куба, любовь моя! Остров зари багровой…» Да ещё фигурное катание показывали в цветном изображении, что тоже, как магнит, притягивало к себе зрителей.
Но до настоящей свободы слова оставалось ещё так далеко – целых двадцать лет! Первой из-за границы в телеэфир в 1988-ом году вошла «Рабыня Изаура», разорвав-таки цепи «табу» для «мыльных опер»! 1989 год был годом 1000-летия крещения Руси, и религиозная тема тоже вошла в эфир, преодолев 70-летний запрет.
В 90-ые годы на телевидении появилась программа «Взгляд». Люди ловили живое умное слово, ждали спора, острой схватки мнений, позиций, идеологий.
На радио перемены тоже пробивались, но с большим трудом. И это придавало жизни какую-никакую, а всё же стабильность. Хотелось новизны не вскачь, а как-то по порядку…
К наступлению 2003 года перемены потрясли и мою, относительно устоявшуюся, жизнь. На работе давно уже грозили сокращением, так как обувных фабрик раз, два – и обчёлся. А делать постоянно увеличивающийся денежный план по выдаче сертификатов на «чужой» продукции удавалось в основном лишь подхалимам. Поначалу ещё давали в работу сухофрукты (пищевики не успевали, а груз таможенный), хлеб, алкоголь, но затем конфронтация переросла в открытый террор. Ни знания, ни опыт не брались во внимание, хотя до пенсии оставалось всего два года. Я решила не сопротивляться. Гори всё ясным пламенем!.. И оно горело…
До увольнения уговорами и посулами меня вынудили подписать временный трудовой договор. Просило остаться на любых условиях и руководство обувного объединения «Ионесси», так как в случае моего увольнения, им пришлось бы получать сертификаты в Новосибирске. Но к 31 декабря 2002 года срок этого договора истёк, его просто больше не продлили. Так, без выплат по сокращению, я и получила «вольную», отказавшись дать согласие быть экспертом «по вызову». Начиналась новая жизнь. Впрочем, не у меня одной!..
Служба занятости в течение полугода ничего не предлагала, выплаты пустякового пособия задерживались. Но, труднее всего было не это, а замешательство в определении смысла и цели – куда себя применить?
Незадолго до этих событий от рака умер мой друг – Константин Ерёмин, поэт, бард, сильная личность, потеря которого была для меня горькой и невосполнимой. К дате со дня его рождения мы с друзьями договорились с краевым радио о повторе передачи с Костиным участием. Звучал знакомый голос – фразы, песни… Аудиокассету с этой записью я слышала не раз. Но вдруг, в самом конце эфира, неожиданно прозвучали новые, найденные редактором в запасниках радио, слова Кости, будто адресованные лично мне: «Не паникуйте, находите во всём зёрнышки хорошего…»
Вот она, поддержка, в которой я так нуждалась!.. Действительно, что я тревожусь? Ведь появилось свободное время для творчества! И к середине лета книжка детских стихов с названием «О чём поют киты?» была мною написана. Неожиданно предложили и работу: товароведом в компании, торгующей алкоголем. На всё есть ГОСТ. Где наша не пропадала! Справлюсь!
…По утрам я слушаю новости главного радио страны – радио России, где никто из дикторов не позволяет себе сказать «обоими» странами вместо «обеими», или «щас» вместо «сейчас». Это радио ещё продолжает беречь для нас правильную русскую речь, которой лишило нас большинство ультрамодных радиостанций.
Произошёл парадокс. Парадокс времени, показавшего, что скучные традиции прошлого не так уж и плохи, коль они оберегают наш родной язык!..

«ЛЫСКА СВЕТИТ ЯСНО!»

В школе меня дразнили по фамилии – Лыской. И если фамилия Лысенко меня вполне устраивала, то прозвище казалось обидным и грубым. Впрочем, прозвища были почти у всех. Иванченко была Ванькой, Леонтьева – Лёнькой, Китцель – Киской, Сенникова – Синичкой, Кашников – Кашей… Но больше всех не повезло Вовке Гимпелю, так как его дразнили Джоней – по кличке любимицы их семьи, болонки Джонни! А самым удачливым был Дмитриев, которого по фамилии дразнили Димкой, но имя-то у него тоже было – Димка! Тем не менее, считалось, что Димка – это прозвище. Как у всех!
Катюша Иванченко была моей закадычной подружкой. Как-то на одной из перемен она повздорила с закоренелым двоечником Генкой Кашниковым, запустив в него мокрой тряпкой, которая пролетела буквально перед носом входящей в класс учительницы! Учительница русского языка и литературы Антонина Яковлевна (по-нашему, Тонечка!) немедленно положила конец сражению, заставив Катюшу поднять тряпку и протереть ею классную доску, а заодно и ответить домашнее задание.
Катюшины щёки ещё полыхали румянцем, а глаза возбуждённо сверкали, потому при чтении наизусть стихотворения «Ленин и печник» у неё вместо «Скрылась хата за пригорком, мчатся сани прямиком…» неожиданно вырвалось «Скрылась каша за пригорком…» Класс гоготал! Катюше, конечно же, влепили двойку. Следующую двойку поставили и Кашникову, за что он был награждён моей злорадной улыбкой, когда понуро брёл от доски к своей парте.
Отомстить он решил своеобразно. Утром следующего дня я, как обычно, бежала в школу. Путь лежал через парк к Дому Культуры, затем наискосок, через главную абазинскую площадь, а там уже и до школы – рукой подать. Мельком глянув на киноафиши, я вдруг остановилась от неожиданности! Сами афиши отсутствовали, так как художник Дома Культуры забрал сменные планшеты, чтобы поместить на них информацию о новых фильмах. Зато на окрашенных жёлтой краской деревянных щитах, куда потом крепились эти планшеты, мелом было крупно написано:

СЕВОДНЯ БУДИТ КИНО
«СВЕТИТ ЛЫСКА ЯСНО»
Начало в 8 час.

В школе все интересовались: «Что за фильм? Надо сходить!» И теперь уже Каша ехидно улыбался мне!.. Стереть надпись вечером не удалось, так как она уже была закрыта планшетами. Пришлось ждать очередной их замены – носить в портфеле тряпку и ловить момент! Так что рекламе «фильма в мою честь» всё же удалось несколько раз явиться взору земляков!
Но, не смотря на такие сражения и приключения, класс наш был весёлым и дружным, благодаря буйной фантазии одних и активной деятельности других! Сплочению, как ни странно, способствовало ещё и почти полное отсутствие классного руководителя. Елизавета Ивановна преподавала у нас географию, потому видели мы её на уроках лишь один-два раза в неделю, да изредка на переменах, когда она забегала сделать какое-нибудь объявление. Её личное свободное время на нас тоже не распространялось по причине хромоты, не совпадающей с нашей любовью к походам и спорту. Правда, до восьмого класса за нами ещё присматривала пионервожатая Вера. Но к девятому классу наш пионерский возраст закончился (одновременно со школьным курсом географии)! Мы повзрослели, тогда и «выяснилось», что у всех есть имена! Причём, Славка Бендюга оказался не Вячеславом, а Станиславом, значит Стасом, а не Славкой. А Димка Дмитриев оказался ещё и Дмитриевичем, то есть Димкой в кубе!
Мы любили все вместе покататься на пригородном поезде, который бесплатно курсировал между городом и шахтой, пели в полупустом вагоне песни и даже устраивали так называемые «очищения от грехов», говоря друг другу правду в глаза о наших недостатках, ошибках, лени, гордыне…
Прошло очень много лет, но я по-прежнему берегу старые фотографии, а в памяти моего сотового телефона значатся Катюша, Димка, Синичка…

ДОРОГА ДОМОЙ

«Кошурников, Стофата, Журавлёв…»
Я еду в милый край через Саяны!
С утра ступлю на землю Абакана,
А там – рукой подать до детских снов!..

В окне «ГАЗели» степи да холмы.
Камней печальных вехи одиноки.
Но сходятся сюда пути-дороги,
Когда мудрее делаемся мы.

С холмов таштыпских – благородство гор!
Взметнулись белоснежные вершины!
И, отражаясь в лобовом машины,
Меня вбирает сказочный простор…

Кисть Рериха касается едва,
Окрашивая снег мазком лиловым,
И голубым, и розовым… И снова!..
Что видит взгляд – не выразят слова!..

Ажур дороги через перевал,
От высоты закладывает уши.
В сосновых дебрях утопает суша,
Над ней Нептун таёжный колдовал!..

Свисает над обрывами бадан,
Малинник приукрасился кипреем…
Душа поёт, звенит и не стареет –
Назло прожитым вдалеке годам!

07.07.2007 г.

ТЫСЯЧА ШАГОВ

Дорога от станции Шира до посёлка Ефремкино была ничем не примечательна – обычные хакасские пейзажи. А от Ефремкино начались горы! Из окна автобуса я заметила неестественную полоску-плешь на одной из вершин. Попутчики из местных жителей пояснили, что это печально известный мраморный карьер. Мрамор в нём был очень ценный, красивый. И разработчики поспешили разбогатеть – ускорили добычу, взорвав месторождение. Но мрамор дал трещины до сорока метров вглубь горы… Счищать такое количество бесполезной породы сочли делом невыгодным и потому оставили природу в покое. Рана, конечно, затянется зеленью лет через 100, но летом 2008 года смотреть на это «творение человеческих рук» было больно.
Сам посёлок Ефремкино произвёл на меня хорошее впечатление добротными постройками и новым, надёжным мостом через Белый Июс. В десяти километрах отсюда находится цель моей поездки, моя родина – посёлок Малая Сыя. И я прильнула к окну.
Отроги Кузнецкого Алатау. Узкая дорога вьётся по-над обрывом к реке. Сердце ёкает от страха высоты. Красота неимоверная!.. Лес – преимущественно лиственницы. Старые, корявые, величавые! И молоденькие, со светло-зелёной нежной хвоёй. Горы тоже светлые, благодаря известняку и отсутствию тёмных елей, кедрача. Огромное множество карстовых пещер, привлекающих сюда спелеологов и туристов. Река делает поворот за поворотом, открывая впереди всё новые и новые таёжные просторы и вершины.
Спускаемся со Срезки к Сые. Посёлок совершенно не узнаю. Центр с клубом должен быть сразу за мостом. Но, ни клуба, ни моста нет, как нет и небольшой речки, где в детстве мы ловили на вилку малявок и усатиков, а потом жарили их в сковороде – чем не хариус! Пересохшее дно заросло травой, и лишь бетонная труба под дорогой ещё напоминает, что речка всё-таки была.
Автобус уехал дальше, в Коммунар. А я растерянно остановилась на обочине около чьих-то ворот. Прежде, чем двинуться к новой трёхэтажной гостинице, навожу справки о старожилах. На моё счастье жива тётя Валя Матус – её дом с голубыми ставнями стоит на въезде в посёлок. Называю себя, своих родителей, дочь тёти Вали – Наташу. И меня принимают, как родную. Тёте Вале вот-вот исполнится семьдесят семь лет, она недавно перенесла инсульт, но чувствует себя довольно бодро – огород и дом в полном порядке. С удовольствием вспоминает минувшие дни, людей и события, рассказывает мне о моих одноклассниках, одним из которых был её младший брат Лёня. И, конечно, соглашается быть моим проводником в прошлое. Тем более что и врач порекомендовал ей проходить не менее тысячи шагов в день!
Территория гостиницы «Белый Июс» огорожена мощным забором. К месту, где стоял наш дом, и к реке не подойти. На воротах табличка: «Частная собственность. Посторонним вход воспрещён». Входим. Пусть только посмеет кто-нибудь сказать, что я здесь – посторонняя. Землю покупают, а к реке-то почему нельзя? Реки – ничьи!!!
Берег, когда-то просторный, зарос высоким ивняком. Мимо загорающих туристов, палаток и надувных лодок, по узкой тропе под нависшими ветвями ивняка спускаемся к Июсу. Река быстрая и прозрачная. Только разлеглась более вольготно, чем раньше, в широком русле, потому смотрится мелкой. Камушков много белых. Детством пахнут… А большие белые валуны, с которых раньше сыйские женщины бельё полоскали, льдинами в половодье унесло. С этого берега Вербочка когда-то с тоской смотрела за реку, здесь мы детьми катались на санках с горки, отсюда на лодке отец переплавлял нас за Июс, на покос. Тут мы бегали босоногие и беззаботные. Тридцать лет меня не было здесь со времени последнего свидания…
В стенах бывшей электростанции тоже гостиница, с пристройками, лесенками, башенками. Туристы. Всё теперь для них: музей с археологическими находками, сплавы и пещеры. Возвращаются в посёлок усталые, но довольные, в измазанных глиной робах и шахтёрских касках с фонариками. Покорители горных глубин!
А мы с тётей Валей преодолеваем путь в тысячу шагов, обходя достопримечательности, которых нет: клуб, школа, магазин, кирпичный завод, заброшенный колодец… Лишь бурьян на месте домов, да черёмуха под бывшими окнами… Но большинство огородов всё же засажено картошкой – коммунаровские пользуются землёй.
Сын тёти Вали, Володя, приехавший из Коммунара помочь ей по хозяйству, везёт нас в ефремкинские магазины за продуктами. А я радуюсь возможности сфотографировать на память изгибы реки, узкую горную дорогу, близкие скалы…
На ужин, благодаря Володе, сковорода хариусов! Это уже сверх всякой нормы радости на сегодняшний день!
Назавтра планируем поход на кладбище. Оно находится неподалёку от посёлка, на горке за озером. Летом скрываемое зеленью, а зимой совсем близкое, видимое из тёти Валиного кухонного окна. Там похоронена вся родня Подсумкиных, её родители, муж. Из моей родни никого нет, только школьные учителя – Цыгельникова Зинаида Петровна и Шемякина Татьяна Ильинична. Привезённые мною искусственные крупные розы на длинных стеблях кладу на могилы. Зинаиде Петровне сыновья поставили мраморный памятник. А у Татьяны Ильиничны крепкий лиственный крест домиком. Сожалею, что не привезла с собой баллончик с серебрянкой, надо бы подкрасить ещё крепкие металлические венки. Хоть ещё раз приезжай весной!..
Повсюду на взгорке дикий щавель, цветущий клевер, лесные розовые гвоздики, которые в детстве мы почему-то называли «часиками». Обходим Сыю со стороны Подгорной улицы. Там старые дома целее, хоть большинство и заколочено. Кое-кто из бывших сыйских отстраивают дачи на своих усадьбах. Вновь приехавшие разводят коней – красивых, вольных!
Потом снова идём к реке, но уже по палаточному городку с туристами, минуя шлагбаум «для посторонних»… Тоже арендованная предприимчивыми людьми территория. Собираю на берегу белые кумушки на память. Потом бродим с тётей Валей по огромной поляне. И я готова обнять невысокие кусты, похожие на акацию. Нигде больше такие не растут, не встретились за жизнь – манчжурский чай. Семена, возможно, завезены японцами, в годы войны здесь много их было. Позже японская сторона вела поиск могил, чтобы увезти прах соотечественников на родину. А кусты остались, как историческая память…
Из старожилов на Сые ещё Володя Назаров. Ровесник моих старших братьев и сестёр – родных и двоюродных. Он в армию уходил, когда мне было лет семь. Заходим в гости. Его жена быстро накрывает на стол. Откуда-то возникает бутылка перцовой настойки! За встречу и на здоровье! И начинается опознание земляков на фотографиях – кто есть кто! Я-то маленькая была, мало кого узнаю. А тётя Валя с Володей вдохновенно спорят, перебирая снимки! Позади целая жизнь. Сколько судеб здесь пересеклось!.. Сколько людей дорожит памятью об этих прекрасных таёжных местах. Вот и туристы прикоснулись к этой земле, чтобы полюбить и не забыть никогда. Да им ничего больше и не остаётся, ходи – любуйся, так как связи с цивилизацией здесь нет! Телефон молчит. И только неожиданный порыв ветра вдруг восстанавливает её секунд на десять-двадцать!
Тётя Валя уходит домой управляться по хозяйству. Самая главная забота – уберечь от сороки и кота птенцов ласточки, поселившейся под навесом во дворе, да собаку накормить. Огород, слава богу, время от времени поливает дождь. А я ухожу одна за окраину посёлка. Расстояния здесь – всего ничего, и километра не наберётся. Дорога в Забой, где раньше добывали глину для кирпичного завода, совсем заросла. Археологические раскопки давно прекратились, бесценные находки перекочевали в музеи, а завод работу больше не возобновил. Да и кому работать? Жителей-то – раз-два и обчёлся. Замираю перед нежно-зелёными молоденькими лиственницами, делая последние кадры – вот и обложка для следующей книги!..
Утром снова моросит дождь. Тётя Валя неспешно провожает меня до автобуса. А я, лишь уже отъехав, вдруг вспоминаю, что не спросила её отчества. Как буду посылку посылать? Впрочем, даже если и «на деревню дедушке», то здесь ей всё равно её отдадут, потому что прожить более семи десятков лет на одном месте – это, как говорится, не кот начихал.
Долгих лет жизни Вам, тётя Валя…

РОДИНА

Я родом из мест, где воды
Прозрачны, а реки быстры.
Где больше снежной погоды,
И воздух – духмяно-чистый.

Посёлок Малая Сыя
Приник к берегам Июса.
Частичка моей России.
От встречи светло и грустно.

Не так высоки пригорки,
И лес стал как будто ближе.
Душе хорошо и горько.
Глаза акварели пишут!..

Воды зачерпну в ладони
И камень возьму на счастье.
Черёмуха веткой тронет,
Напомнит – пора прощаться.

Кто родину не покинет,
Тому не судьба вернуться.
А сердце горит и стынет –
Слезами смогла коснуться…

2008 г.

ВОЗДУШНО-ДЕСАНТНЫЕ ВОЙСКА

Еду с работы в автобусе по маршруту № 64. Медленно пробиваемся сквозь городские пробки. На каждой остановке народу всё прибавляется. Наконец, полная пожилая кондукторша, вдоволь натолкавшись, занимает своё законное место на задней площадке, не в состоянии продвинуться куда-либо. Народ равнодушно внимает её горячим призывам к дальней двери – немедленно рассчитаться за проезд. Впрочем, большинство давно уже рассчиталось, а двоим-троим вновь вошедшим это сделать затруднительно. Люди пожилые нервничают, отказываясь передать для отметки свои социальные карты, а молодёжь отвлечённо слушает музыку, завесив уши проводами, и никуда не торопится. Всем, кто без наушников, голос кондукторши уже порядком надоел, но на улице Сурикова к её шуму добавляются голоса ещё трёх подвыпивших пассажиров. Мужики, громко переговариваясь, считают мелочь непосредственно под её бдительным оком. Но денег наскребают лишь на два билета. А третий, уступая настойчивости хозяйки салона, пытается предъявить ей удостоверение инвалида чеченской войны. Но кондуктор, рассмотрев документ, настаивает, что к нему положен ещё и проездной билет, и грозит немедленно высадить пассажира, не смотря на потерянные в войне части тела, мотивируя это тем, что на выпивку-то деньги нашлись.
Автобус, поднявшись тем временем на Покровскую гору, движется уже по улице Шахтёров. А пассажир-то всё ещё не обилечен! И страсти не утихают!..
Проведя в десятый раз ревизию в своих карманах, мужики находят в них ещё один рубль, чего для расчёта явно недостаточно! Исчерпав все аргументы, не нашедшие отклика в душе кондукторши, один из них неожиданно обращается к автобусу:
– Пацаны! ВДВ! Дайте десять рублей, кто может.
Люди оживлённо посмеиваются, а откуда-то из середины автобуса уже передают из рук в руки эту злополучную спасительную десятку! Следом и с первой площадки движется десятка, но эту пассажиры разворачивают назад, так как первая благополучно достигла цели!
– Спасибо, пацан! – кричит взывавший о помощи заводила троицы. Издалека отвечают:
– Девчонка передала, а не пацан.
– Молодец! Тоже из ВДВ? Ну, молодец!
Народ смеётся:
– Из ВДВ тебе!..
– А я вот за таких и воевал, – продолжает делать комплименты мужик. – Эй! Спасибо тебе! Спасибо.
Видимо, вспомнив и о других «подругах-десантницах», он достаёт телефон и звонит одной из них:
– Нина, Нин, я это… Мы тут едем: я, Саян, Лёха. К Северному подъезжаем. Любишь меня? Тогда давай, бери 0,5 или лучше 0,7, да огурчиков банку и мчи к нам в Солнечный. Посидим. Поговорим. Как на работе?! Так отпросись! Давай, 0,7 и к нам. Ты же всех знаешь. Ну, ждём. До встречи, Нинок!
– Тоже, видно, из ВДВ! – заметила моя соседка.
– Чья-то головная боль они, а не ВДВ, – вздохнула другая.
Народ, улыбаясь и оглядываясь, потянулся к дверям. Задремавших во время пути не было. Думаю, что и за оставшиеся до высадки десанта минут двадцать пути, тоже никто уже не уснёт!